Выбрать главу

Немцы, вопреки ожиданиям, не начали атаки ни на второй, ни на третий день. Более того, наши посты, расположившиеся на равной высоте с позициями гитлеровцев, на третий день донесли, что на огневых точках противника они не замечают не только никакого движения, говорящего о подготовке наступления, но что и одиночных солдат нигде не видно.

Наше командование немедленно выслало вперед разведку из восемнадцати человек с лыжниками для связи. Разведка бесшумно подошла к Большому камню в лощине, служившему как бы границей нейтральной зоны. Остановилась, прислушалась и присмотрелась. Тишина. Начали подходить к подножию ворот перевала и потом осторожно подниматься вверх. Снова остановка. Тишина. Опасаясь попасть в коварную западню, разведка с удвоенной осторожностью продолжает подъем и, наконец, выходит прямо на немецкие огневые позиции. Картина, открывшаяся их глазам, была ошеломляюще непонятной. Все три немецких огневых яруса, по всей видимости, были брошены в спешном порядке, словно по тревоге. В пулеметных гнездах нашими разведчиками были обнаружены полные солдатские рюкзаки, офицерские шинели, пояса, фуражки, пистолеты, автоматы и карабины, телефонные аппараты и прочее снаряжение. Да, сомнений быть не могло: опасаясь чего-то внезапного и страшного для себя, немцы попросту бежали, побросав все. Что же случилось? Раздумывать в то время было некогда. Разведчики спешно спустились вниз и о виденном доложили командованию. Отряд немедленно начал восхождение к немецким позициям и закрепился там. Теперь наши бойцы находились на выгодных рубежах, непосредственно у подножия перевала, отделяемые от противника глубокой снежной лощиной с огромной скалой на пути и несколькими ледниками. Мощный водопад остался далеко позади.

Печальную картину увидели бойцы, заняв немецкие позиции. Всюду валялись трупы наших и немецких солдат. Видно было, что битва шла здесь на коротких дистанциях, почти врукопашную. В расселинах скал и в углублениях, напоминающих небольшие пещеры, вверх и вниз лицом лежали и сидели окоченевшие трупы. Выделенная команда хоронила наших погибших товарищей в снегу, заваливая их камнями, образующими своеобразные склепы...

Зима замела пешеходные тропы. Начались сильные бураны, морозы и снегопады. Остро начал ощущаться недостаток продуктов. Котелок сухарей выдавался на пять суток. Лес остался далеко внизу, так что нельзя было ни чаю согреть, ни еды сварить. Если подняться из-за прикрытия на передовой – а единственным прикрытием там были лед и камень – нельзя было устоять на ногах – так сильно дули между двух хребтов ветры. У немцев, хотя они и отошли назад, осталось преимущество в позициях: они занимали ключевые точки на самом перевале и на вершинах, подступающих к нему. Они постоянно подвергали жестокому пулеметному и минометному обстрелу наши посты и укрытия. Мы тоже не оставались в долгу и не было ни у кого даже мысли, чтобы отойти хоть на шаг. В один из этих дней завязался длительный бой, в результате которого наши войска выбили немцев и заняли их позиции. В обороне прошли конец октября и ноябрь.

К этому времени на маленький аэродромик, находившийся на лесной поляне, самолеты доставили из Сухуми крохотные железные печки-времянки с трубами. Эти печки бойцы потом на себе поднимали к перевалу и устанавливали там на заставах. И хотя за дровами надо было каждый раз спускаться километра на четыре ниже расположения заставы, бойцы делали это с удовольствием, потому что нет выше счастья для промерзшего и проголодавшегося в секрете человека, чем капелька живого тепла и глоток горячего чая. Никогда, вспоминает Александр Николаевич, ни до, ни после этого мы не пили такого вкусного чая.

“В воспоминаниях А. П. Иванченко,– говорится далее в письме Ермошкина, – рассказывается о сильном обстреле наших позиций немцами 31 декабря 1942 года. Эта ночь мне хорошо помнится до сих пор. Мы все были особенно хорошо подготовлены на случай провокаций врага. Но в то же время не забывали и о подготовке к встрече Нового года, от которого ждали многого. И вот в традиционные 24 часа бойцы стали поздравлять друг друга, желать скорой победы и возвращения к семьям, домой. Помню, мы много шумели, как водится между солдатами, смеялись, едва не позабыв о том, где мы находимся и сколько трудов еще впереди, прежде чем пожелания наши сбудутся. Так прошел час и второй. Ровно в два часа ночи со стороны немцев послышался сильный гул, и почти сразу начали рваться мины в нашем расположении. Мгновенно мы заняли свои места и открыли ответный огонь. Огонь был настолько интенсивным, что ущелье из белого превратилось в кроваво-красное, камни не успевали поглощать свет разрывов, а снег струился по отвесным скалам, подобно исполинским змеям. Немцы тогда, пожалуй, впервые применили так называемые сегментные мины. При ударе о землю они разлетались на части (сегменты), а те в свою очередь рвались на еще большее количество осколков, поражавших все вокруг, сине вспыхивая на камнях. Мы подумали, что немцы сейчас пойдут в наступление и приготовились к решающей схватке. Ниже нас располагалась батарея наших тяжелых минометов лейтенанта Гуменюка. Батарея открыла ответный шквальный огонь, результаты которого мы через несколько часов рассматривали на перевале. Масса трупов, развороченные землянки и батареи свидетельствовали о мастерстве Гуменюка. Так прошло наше взаимное новогоднее поздравление...”

Утром передовые посты доложили, что на перевале но видно никакого движения. Усиленная рота автоматчиков срочно вышла вперед. Вскоре от них прибыли связные и сообщили, что немецкие позиции оставлены, перевал свободен. Тогда и все наши роты поднялись на широкую седловину, с которой бойцы увидели северный Марухский ледник, где несколько месяцев назад 810-й стрелковый полк принял на себя первый и самый страшный удар дивизии “Эдельвейс”.

Молча стояли бойцы, глядя на глубокую ледяную котловину под собой, на крутой и высокий хребет за нею, на” уходящую чуть влево белоснежную долину северного Маруха.

Когда в январе 1943 года 810-й полк ушел с перевалов, то 12-му горнострелковому отряду было приказано оставаться на месте, чтобы по мере таяния снегов и льдов в течение всего лета собирать оружие и хоронить останки погибших воинов. Это продолжалось до сентября месяца.

“...Всю позднюю весну и лето мы подбирали и хоронили трупы наших солдат, – вспоминает Александр Николаевич. – Их было многие сотни. Остались тогда незахороненными лишь те, что не вытаяли из-под снега. Их-то и обнаружили вначале чабан Мурадин Кочкаров, а затем и Государственная компссия летом 1962 года.

Страшные картины приходилось наблюдать. В частности, было поручено нам найти и захоронить группу лейтенанта Глухова в количестве 35 человек, посланную в разведку боем и полностью погибшую в бою. Искали мы их долго. Расположившись на границе леса в деревянных полуземлянках, мы каждую неделю по мере таяния снега поднимались мимо водопада, через ледник к перевалу и подбирали все, что показывалось наружу; склады мин, снарядов, винтовок и прочее вооружение. Все это мы спускали вниз, в склады боепитания, а летом отправили в Сухуми. Уже не одну братскую могилу вырыли мы в горах, и не один десяток погибших воинов захоронили, а группы Глухова не могли найти. Лишь в конце лета мы нашли их на небольшой седловине, недалеко от ворот перевала. У самого берега речки нашли и Глухова. Он лежал на склоне горы у холодного и мокрого камня, в расстегнутом полушубке, без головы. Рядом валялась шапка-ушанка и оружие. На нем был бинокль. Тело лейтенанта завернули в плащ-палатку и похоронили там же, вместе с его товарищами. И отдали мы им почести троекратным залпом...”

В конце сентября 1943 года 12-й ОГСО, пробыв на перевале почти год, был отозван и прибыл в Сухуми. После отдыха его расформировали, и бойцов отправили по разным частям и на различные участки фронта. Как бывший танкист, Ермошкии попал в состав 271-го Отдельного танкового полка, а затем в 230-й армейский тяжелотанковый полк, в котором и закончил войну, демобилизовавшись в сентябре 1945 года. Был на разных работах и в разных местах, а с мая 1958 года трудится на целине, в зерносовхозе “Двуречный” в должности механика. В конце письма, много и тепло рассказывая о комиссаре своего отряда капитане Васильеве, Александр Николаевич настойчиво советовал нам найти его, потому что, говорил он, комиссар расскажет много такого, чего никто не расскажет, а ведь каждая деталь тех героических дней не должна пропасть навсегда, а обязана быть возвещена людям...