Выбрать главу

— Вас, кажется, интересовали щипцы, — сказал он.

— Вы можете узнать кое-что и про щипцы, — сказал Ганс.

Они сорвали Фабио ноготь на пальце руки, а он даже бровью не повел. Они сорвали ему ноготь на большом пальце ноги, потом вырвали зуб, а Фабио лежал и глядел на них.

— Вы видите, после тока это все пустяки, — сказал Отто. — Щипцы действуют только на воображение.

Продолжать заниматься Фабио было бессмысленно и бесполезно. Эсэсовцы уже не верили, что они чего-нибудь добьются.

— Будем брать еще этого? — спросил Отто.

— Вы обещали мне пятерых, — сказал фон Прум. Тогда, как люди исполнительные, они взялись за Кавальканти, но вера в успех дела уже была утрачена, да и к самой работе они успели остыть. Ничего «конструктивного», как выразился Отто, получить не предвиделось.

Остановись они тогда, и тайна осталась бы тайной. Но теперь на очереди был Кавальканти — Козел Кавальканти, тот, что имел лишь одну заботу: нарушить ночной покой какой-нибудь бабенки, которая не сумеет дать ему отпор. Можно, конечно, сказать, что Кавальканти выдержал лишь потому, что видел, как выдержал Фабио, но это все же было бы несправедливо. Именно Козел вел себя особенно вызывающе, и он-то и поплатился хуже всех.

Кто посмеет судить о запасе сил и выносливости человеческой и об источниках мужества, пока час испытания не пробил? Нам преподали кое-какой урок. Кто может позволить себе не уважать народ, не проникнув в душу этого народа?

Нет нужды пересказывать все, чему подвергся Кавальканти, но самую суть того, что тогда произошло, необходимо разъяснить. Это то, чего мы никогда не забудем.

Вот что бесспорно: если бы даже лишь одного — единственного человека не удалось сломить, как не удалось сломить Фабио, как не удалось сломить Кавальканти, и тогда уже все те, кто так презирает людей, кто верит, что любого человека можно сломить и любого человека можно купить, уже тогда все они потерпели поражение, потерпели крах, потому что пример даже одного разрушает эту их веру и пример одного вливает мужество в остальных.

Вот почему, плохи мы или хороши, но в тот день по крайней мере мы получили право гордиться собой.

Человек — животное, но не до конца. Возможно, именно этого-то наш немец никак и не мог понять.

Ганс и Отто встали, а Кавальканти сняли со стола и швырнули в угол.

— Теперь все… Вы получили всех своих пятерых. — Они продолжали действовать все так же четко, быстро, слаженно. Это были на редкость аккуратные люди, и работали они чисто.

— Вы понимаете, что это значит? — сказал Ганс. — Вам придется примириться с этим. Вина здесь нет.

— Да, вина здесь нет, — сказал Отто.

— Вам придется примириться с этим, капитан,

— У нас никогда не бывает ошибок.

— У нас никогда не бывает осечки.

Они уже погрузили свое оборудование в машину и натягивали на кузов маскировочный брезент, когда Катерина Малатеста, спустившись из Верхнего города, чтобы оказать первую помощь мученикам, вышла на площадь, и люди, выглядывавшие из всех окон и дверей, застонали, увидав ее. Ну, конечно, никто, как она, принцесса Малатеста, богиня Малатеста, должна испортить все дело в последнюю минуту, когда немцы уже приготовились отбыть на своем грузовике. Увидав ее, они перестали натягивать брезент.

— Иногда мы берем и шестого, — сказал Отто. — В особых случаях.

— Нам еще надо в Скарафаджо, — напомнил ему Ганс но они продолжали стоять и смотреть, как Малатеста, не обращая на них ни малейшего внимания, не удостаивая их даже взгляда, идет по площади.

— Это много времени не займет, — сказал Отто. — Стол мы положили сверху.

Но фон Прум уже направлялся через площадь прямо к ним.

— Нет, ее не надо, — сказал капитан, и они с удивлением и досадой поглядели на этого человека, который хотел лишить их удовольствия.

— Ах, вот оно что! — сказал Отто. Он внимательно разглядывал Малатесту. — Ну да, я понимаю, — сказал он. — У вас хороший вкус.

Они залезли в грузовик и запустили мотор.

— Итак, вы реабилитированы, — сказал Ганс. — Вы были правы с самого начала. Эсэсовская команда засвидетельствует, что здесь нет вина.

— Да, я реабилитирован, — сказал фон Прум.

Он посмотрел вслед грузовику, выезжавшему на Корсо, потом повернулся и зашагал обратно; вид у него был совсем не торжествующий, словно все, что он видел, ни в чем его не убедило. В большой комнате Дворца Народа стояло зловоние. Катерина Малатеста уже взялась за дело: она перевязывала Фабио. Фон Прум некоторое время молча стоял у нее за спиной.