— Скажите пожалуйста! Вижу, ты хорошо разбираешься в музыкальных инструментах.
Знаю даже, что самый знаменитый в мире виолончелист — это испанец Пабло Касальс.
— Еще раз браво! — дядюшка от восторга был, казалось, на седьмом небе.
— Меня лишь удивляет, почему вы так спокойно говорите о ста тысячах? — задала я каверзный вопрос.
Виолончелист снял очки и, вынув из кармана кусочек замши, начал медленно протирать стекла.
— Моя милая, если бы ты всю жизнь играла на виолончели, то тоже не слишком бы нервничала. Этот инструмент умиротворяющее действует на нервную систему.
«Ну и философ, — подумала я, — о ста тысячах говорит так, словно речь идет всего-навсего о том, чтобы заплатить за две порции крема. Ну, дорогуша, неужто ты и впрямь скромный виолончелист симфонического оркестра?» Во мне зародилось подозрение. Виолончелист же как ни в чем не бывало занялся своей порцией крема. А я тем временем думала о ста тысячах, вернее, о том, что бы я купила себе на эти деньги. Скорее всего, настоящие американские джинсы и кольт из чистого золота. Пацаны с Саской Кемпы иссохли бы от зависти.
— Почему ты не ешь? — спросил виолончелист.
— Исчез аппетит.
— Не принимай эту пропажу близко к сердцу.
— Но ведь дело совершенно необычное.
— Зря я тебе рассказал…
— Я бы и так узнала.
— Браво! — Виолончелист снова снял очки и, подышав на стекла, начал их протирать. а я, воспользовавшись паузой, снова обратилась к нему:
— Вы абсолютно уверены, что этот тип случайно подменил вашу шляпу?
— Абсолютно. Никто не знает, что ее ценность может внезапно возрасти.
— А может быть, он за вами следит?
— Моя дорогая! — вскричал он. — Кому нужно выслеживать старого виолончелиста? — Вдруг взгляд его обострился. Это был уже не добродушный дядюшка, угощавший меня шоколадным кремом, а какой-то недоверчивый, даже подозрительный тип. — Удивлен, что ты вообще задаешь такие вопросы.
— Всякое бывает, и никогда не знаешь, откуда ветер дует, и где зарыта собака.
Последнее присловье я переняла у отца, который всегда пользуется им, когда ему нечего сказать. На виолончелиста оно произвело потрясающее впечатление: вынув из кармана платок, он стал вытирать лоснившуюся лысину.
— Начинаешь философствовать, моя девочка, и, кажется, смеешься надо мной.
Добродушное лицо виолончелиста вдруг посуровело. Резким движением он сорвал очки, но тут же, улыбнувшись, снова надел их.
— Очень странная ты девочка. Я с тобой вполне откровенен, а ты говоришь мне такие вещи. Будет лучше, если ты вообще забудешь о нашем разговоре.
«Тере, фере, мореле, — подумала я, — все понятно. Зарвался, а теперь отступает. Слишком поздно, дорогой дядюшка, а вернее, подозрительная личность».
— Если хотите, могу забыть даже о вашем существовании. — Я изобразила обиду. — Сомневаюсь, однако, что вы сможете найти свою шляпу без моей помощи. Я единственная обратила внимание на того типа…
— Действительно, ты единственная могла бы мне помочь, — произнес виолончелист, потирая ладонью лоб.
— Благодарю. Если хотите, чтобы я помогла, ответьте еще на несколько вопросов.
— Слушаю, слушаю, моя девочка.
— Во-первых, я не выношу, когда мне говорят «моя девочка», а во-вторых, где вы купили шляпу?
— Хорошо, буду называть тебя по имени.
— Меня зовут Девяткой.
— Великолепно, — рассмеялся он. — Это мне очень нравится. Так вот, Девятка, я купил шляпу в Варшаве, в торговых рядах на углу Маршалковской и Зельной.
— На шляпе был фирменный знак?
— Не помню.
— Вы поставили на ней свои инициалы?
— Мне это даже в голову не пришло. Удивительно, но я чувствовал себя единственным в мире владельцем такой шляпы.
— Но ведь существует, наверно, несколько сот таких шляп?
— Да, но моя казалась мне особенно красивой и роскошной. Я не придаю большого значения одежде, моя единственная слабость — шляпы. — Проведя ладонью по голове, он коротко хохотнул. — Может быть, как раз потому, что закрываю шляпой лысину. Да, Девятка, у каждого своя слабость.
«Значит, его шляпа не была помечена инициалами, — сообразила я. — В таком случае у Франта была не чужая, а своя собственная шляпа. И, следовательно, простой вывод — Франт шляпы не подменял. Разве что после подмены пометил ее собственными инициалами».
— Вы точно уверены, что не пометили шляпу своими инициалами?
— Совершенно точно.
— А можно узнать, как вас зовут?
Виолончелист схватил бумажную салфетку и, вынув авторучку, вывел крупными печатными буквами: ВАЛЕРИЙ КОЛЕНКА.
— Вот моя визитка, — пошутил он, — можешь оставить ее себе. Фамилия звучит немного смешно, но ничего не поделаешь. Мы не сами выбираем себе фамилии, а со временем привыкаем к ним.
«Валерий Коленка, — повторила я про себя. — Ей-Богу, это же ВК! Значит, все-таки то была его шляпа!» И с этого момента недоверие отступило, и виолончелист вновь обрел прежни облик добродушного дядюшки.
— Значит, ваши инициалы ВК?
— Да, они тебе не нравятся?
— Нет, нет… только мне кажется, я уже где-то видела… — Тут я опять прикусила язык, вспомнив, что детектив доложен до конца притворяться, будто ничего не знает.
Наступило неловкое молчание. К счастью, виолончелист продолжил:
— Да разве у меня одного такие инициалы? Если не ошибаюсь, больше всего фамилий в Польше начинаются на «к» и на «п».
— Это правда, — подхватила я с облегчением. — Как-то раз я заметила это, листая телефонную книгу.
— Вот видишь! — Собравшись уходить, он встал и, примирительно улыбнувшись, застегнул старый шерстяной жилет.
— Извините, — задержала я его, — у меня еще одна просьба. Не могли бы вы показать мне шляпу, оставшуюся в кафе?
— Ну, конечно же. Сейчас попросим официантку. — Он подошел к буфетной стойке и через минуту вернулся с поплиновой шляпой. — Пожалуйста. Интересно, что тебе еще хочется узнать?
Взяв шляпу дрожащими руками, я поворачивала ее в ладонях, словно цилиндр иллюзиониста, в ожидании, что из нее вдруг выскочит кролик либо выпорхнет голубь. Но ничего не случилось. Тогда, повернув шляпу тульей вниз, я заглянула внутрь, и тут у меня потемнело в глазах. На отвороте отчетливо различались инициалы ВК, выведенные черной тушью.
— Да ведь это ваша шляпа! — вскричала я. — Здесь черным по белому выписаны ваши инициалы.
Виолончелист вырвал у меня шляпу.
— Я же говорил тебе, что не ставил на шляпе свои инициалы!
— Тогда кто их поставил, если шляпа все это время находилась в кафе?
Пан Коленка заглянул внутрь шляпы.
— Вот так номер, — засмеялся он. Однако смех звучал ненатурально и слишком громко. — Неслыханно! Точно такие же инициалы! Но это не моя шляпа, нет газетной прокладки. — Он отогнул пальцами кожаный отворот. — И нет… — Он запнулся, словно опасаясь сказать что-то лишнее.
— Чего еще там нет? — поторопила я его.
— Ну, вообще… я уже говорил тебе, что это не моя шляпа, — смущенно улыбаясь произнес он, отнес шляпу к служебному столику и отдал ее официантке со словами: — Я еще зайду сегодня вечером. Если кто-то объявится, прошу поблагодарить его от моего имени.
— Простите, — вмешалась я, обращаясь вслед за ним к официантке, — вы точно уверены, что до сих пор никто не возвращал назад шляпы?
— Никто, — хихикнула она. — Видно, та шляпа пришлась кому-то по вкусу.
— Ты слишком любопытна, моя дорогая, — произнес пан Коленка, холодно взглянув на меня. — Очень прошу тебя, перестань заниматься совсем этой шляпой, иначе все запутаешь.
— Слишком любопытна? О-о! — взорвалась я. — Не хочу вас огорчать, но никто, пожалуй, не явится за этой шляпой.