— И почему его здесь нет? — предчувствуя нехорошее, спросила я.
— По той же причине, по которой не должно быть и тебя.
— Инар, — похолодела я. — Мы, правда, ждем деда?
— Нет, — холодно ответил он.
— Ты меня не отпустишь, ведь так? — догадалась я, и опять постыдно начала плакать, сама не знаю почему. А потом посмотрела на него и отшатнулась. Его глаза полыхали, так сильно и ярко, что я поняла…
— Это ведь был не сон, там вчера?
И пожар угас, даже мерцания не осталось, только тьма и холод, пробирающий до костей.
— Нет, не сон, — сказал он. — Но это больше никогда не повторится.
— Что? Что ты хочешь этим сказать? — жалобно прошептала я.
— Я просил тебя, я предупреждал, но ты… ты не слушаешь. Ты… раз за разом подвергаешь свою жизнь опасности. Обманываешь Тайную Канцелярию, без разрешения покидаешь дворец, подбиваешь своего хранителя на преступление против своего повелителя и даже не жалеешь об этом.
— Инар…
— Я знаю, почему ты это делаешь. Ты боишься, меня, деда, всего. Поэтому лжешь, молчишь и идешь на крайности. Ты боишься, но больше тебе бояться не придется.
— Что ты хочешь сказать?
Вместо ответа Инар прошелся по комнате, словно именно сейчас он что-то решал, для себя или для меня, не знаю.
— Ты ведь хочешь поехать в Арвитан?
— Да, конечно.
— Хорошо. Тогда тебе просто нужно подписать эти бумаги.
— Мне кажется, или здесь кроется подвох, — снова испуганно прошептала я. А он улыбнулся одними губами, своими чудесными губами, которые, я теперь знала, могут сводить с ума и дарить истинное наслаждение. Богиня, как же я хотела, чтобы он сделал это снова, но…
— В этих папках контракт на практику, договор о неразглашении и контракт… на брак.
— Что?
— Я предлагаю тебе выбор. Ты едешь в Арвитан, как будущая эриса Экхар или возвращаешься в академию до посвящения.
— А ты… мы…
— В день первого Зимнего бала я выберу себе невесту. Прошение семьи Экхар на твой брак я уже подписал.
От этих простых слов мой мир словно рухнул и разбился на тысячи осколков вместе с моим глупым, несчастным сердцем, которое этот безжалостный дэйв самолично уничтожил. У меня не было слов, только слезы, которых я даже не замечала.
— Нет… Так нельзя. Нельзя. Я же… я…
Я так надеялась увидеть в его глазах сожаление, боль, хоть что-то, но там была только решимость, его жестокая непреклонность и намерение идти в своем решении до конца, даже если при этом мы оба будем безмерно страдать.
— Я ненавижу тебя! — крикнула я, смахивая слезы с щек. И самое страшное, что я не солгала. — Ненавижу! Хочешь, чтобы я сделала это? Хорошо. Я сделаю. Я выйду за Экхара и буду счастлива с ним, вот увидишь. Я буду очень счастлива. А ты будешь смотреть и жалеть… Ненавижу тебя! Ненавижу!
Я ударила его, и он позволил, но мне было мало, мало простой пощечины. И слишком много боли, которая требовала выхода, но не могла найти.
— Все! С этого момента я делаю только то, что хочу. И ни ты, ни дед, ни сами боги, мне больше не будут указывать. На этом все! Убирайся из моей жизни!
И я сбежала из кабинета, не особо заботясь о том, что подумают стражи, слуги, да кто угодно. Мне было все равно.
Все кончено! Все так безнадежно уничтожено! У меня не осталось ничего. Даже кусочка ночи, кусочка счастья, взглядов украдкой. Он никогда больше не попросит, сдохнет, но не придет. Я его знаю. Знаю его жуткое упрямство, от которого хочется умереть. Зачем все это? Чем я заслужила такую боль? Ведь я так сильно люблю, так хочу быть с ним, но не нужна ему, ему ничего не нужно. Я лгала, лгала всем, ведь у меня нет жизни, она принадлежит ему, не мне, а он убил меня сегодня, одним махом, одним словом. Разрушил все.
Когда я пришла в комнату, то первым делом разбила зеркало, а потом рыдала над осколками и никак не могла успокоиться. Ведь это осколки не зеркала, а моего сердца. Как можно быть таким жестоким? Как?
А после пришла апатия. Я была рада ей. Мне было все равно, пусть ненадолго, но все безразлично. Я сидела на полу, стянув с кровати покрывало, и думала. Пыталась найти хоть одну причину, чтобы жить, просто жить. Потому что так хочется взять один из этих осколков разбитого зеркала и заставить уйти эту боль, чтобы завтра для меня больше не наступило, потому что завтра будет еще хуже, еще больнее. А мне так хотелось, чтобы и ему было также больно, чтобы он прочувствовал мое отчаяние на себе. Уничтожить свое счастье одним махом, заставляет думать, а так ли нужно было ему это самое счастье? Быть может я не счастье — обуза, неудобная, глупая часть проклятия, от которой легче избавиться, чем терпеть всю жизнь?