- Моя ванная. Теперь пройдемте на другую половину. Разрешите, я посмотрю сначала, там ли жена.
Он постучал, приоткрыл дверь и ненадолго скрылся в комнате.
- Пройдемте, - сказал он, выходя. - Это ее спальня.
Обои в комнате были атласные, цвета мятой клубники.
- Ванная.
Заглянув в дверь, комиссар увидел ванну из черного мрамора, даже не ванну, а целый бассейн, куда вели несколько ступенек.
- Поднимемся этажом выше. Ведь я обязан показать все, не так ли?
Йонкер открыл еще одну дверь.
- Комната Карла. А дальше его ванная. Заметьте, у него стоит телевизор.
Он предпочитает черно-белое изображение краскам великих мастеров.
Он постучал в дверь напротив.
- Можно, дорогая? Я показываю дом господину Мегрэ, старшему комиссару уголовной полиции. Я правильно вас представил, господин комиссар?
Войдя, Мегрэ невольно вздрогнул. Посреди застекленного ателье он увидел белый силуэт, склонившийся над мольбертом. "Привидение", - молнией вспыхнуло у него в мозгу, - именно это сказал Лоньон".
Одеяние мадам Йонкер по виду напоминало монашескую рясу, а по материалу купальный халат.
В довершение всего на голове ее был белый тюрбан из того же материала. В левой руке молодая женщина держала палитру, в правой - кисть. Ее черные глаза с любопытством смотрели на комиссара.
- Я много слышала о вас, господин Мегрэ. Рада познакомиться с вами.
Отложив кисть, она вытерла руку о свой белый халат, оставив на нем зеленые пятна.
- Надеюсь, вы не знаток живописи. Если да, то, умоляю вас, не смотрите на мою мазню.
Это и впрямь было неожиданно. После стольких шедевров, которыми увешаны стены этого дома, Мегрэ увидел перед собой полотно, испещренное бесформенными пятнами.
РИСУНКИ НА СТЕНЕ
В этот миг что-то изменилось вокруг. Мегрэ почувствовал это сразу, хотя и не мог бы сказать, что именно. Все вокруг будто слегка сдвинулось с привычных мест, поменяло обличье. По-иному зазвучали слова, новый, скрытый смысл обрели жесты и движения хозяев. Быть может, причиной тому была молодая женщина в ее необычном одеянии, а быть может, странная обстановка ателье.
В огромном камине из белого камня, потрескивая, пылали поленья, языки пламени напоминали пляшущих домовых.
Теперь комиссар понял, почему занавеси в ателье, которое просматривалось из окон Маринетты Ожье, были почти всегда задернуты. Комната была застеклена с двух сторон, что позволяло выбрать нужное освещение.
Шторы из черного выцветшего плотного репса сели от частой стирки и слегка расходились посередине.
Все здесь казалось неожиданным. Особенно бросились в глаза Мегрэ обе поперечные стены - чисто выбеленные и совершенно голые - и языки пламени в камине, занимавшем добрую половину одной из них.
Когда он вошел, мадам Йонкер стояла с кистью у мольберта - значит, балуется живописью. Но почему же не видно ее картин на стенах? Почему они не лежат на полу или не стоят по углам, приставленные друг к другу, как это обычно бывает в ателье художников? Нет, ничего нет - ни на стенах, ни на отлакированном паркете. Около мольберта на изящном круглом столике - тюбики с красками. Чуть поодаль другой столик из светлого дерева - кажется, первый в этом доме предмет обихода, не имеющий музейной ценности. На нем навалом склянки, жестянки, тряпки. Ну, что тут еще есть? Два старинных шкафа, стул, кресло с полинявшей обивкой.
Мегрэ все еще не мог понять, что именно его здесь встревожило, но был готов к любым сюрпризам. Слова голландца, обращенные к жене, заставили его еще больше насторожиться:
- Комиссар пришел не для того, чтобы любоваться моей коллекцией. Как ни странно, он хочет потолковать с нами о ревности. Его, видишь ли, удивляет, что не все женщины ревнивы.
Это могло сойти за банальность, произнесенную в столь свойственном Йонкеру ироническом тоне, но Мегрэ понял, что голландец подает жене сигнал, и мог бы поклясться, что та едва уловимым движением век дала понять, что приняла это к сведению.
- У вас ревнивая жена, господин Мегрэ? - спросила она.
- Признаться, она еще не давала мне повода подумать над этим.
- Наверное, через ваш кабинет проходит много женщин?
Может ли это быть! Ему показалось, что и эти слова - сигнал, но только адресованный ему.
Он постарался припомнить, не приходилось ли ему встречаться с этой женщиной на Кэ-дез-Орфевр. Их взгляды встретились. На ее прекрасном лице застыла вежливая улыбка хозяйки дома, принимающей гостей. Но ему казалось, что в огромных черных глазах с трепещущими ресницами он вот-вот прочтет что-то совсем иное.
- Вы ведь француженка? - спросил Мегрэ.
- Норрис вам уже об этом сказал? Вопрос прозвучал совершенно естественно.
Может быть, зря он ищет в нем скрытый смысл?
- Я знал это до прихода сюда.
- О, значит, вы наводили о нас справки? - заметил голландец.
От его прежней непринужденности не осталось и следа. Это был уже не тот Йонкер, который высокомерно говорил с Мегрэ в своем кабинете и потом издевался над ним, разыгрывая роль гида в музее.
- Ты устала, дорогая? - спросил он. - Не пойти ли тебе отдохнуть?
Новый сигнал? Или приказ?
Сбросив свою белую ряску, мадам Йонкер осталась в простом черном платье.
Она сразу стала словно выше ростом, платье плотно облегало ее стройную фигуру и чуть полноватые формы женщины в расцвете лет.
- И давно вы увлекаетесь живописью, мадам?
- Среди такого множества картин трудно удержаться от искушения самой взяться за кисть. В особенности если муж ничем, кроме живописи, не интересуется, - уклончиво ответила она. - Конечно, не мне тягаться с великими мастерами, чьи полотна постоянно у меня перед глазами. Я могу позволить себе лишь абстрактную живопись. Только, ради бога, не спрашивайте, что означает моя мазня...
Мегрэ внимательно прислушивался к ее речи, стараясь не упустить малейших нюансов.
- Вы родились в Ницце?
- И об этом вам известно?
И тут, пристально глядя ей в глаза, он нанес хорошо рассчитанный удар.
- У меня есть любимые места в этом городе, например церковь святого Репарата.
Она не вздрогнула, не покраснела, но по каким-то неуловимым признакам он понял, что попал в цель.
- Я вижу, вы хорошо знаете город...
Одно упоминание о церкви святого Репарата вызывало в памяти старую Ниццу, узкие улочки, куда почти никогда не проникает солнце и где круглый год на веревках, протянутых между домами, сушится белье.
Теперь он был почти уверен, что она родилась именно там, в этих кварталах бедноты, где в полуразвалившихся домишках ютится по пятнадцать-двадцать семей в каждом, а на лестницах и во дворах кишмя кишит детвора.
Ему показалось даже, что между ними установился своеобразный молчаливый контакт, словно на глазах у мужа, от которого все эти тонкости начисто ускользнули, они обменялись тайным масонским приветствием.
Комиссар Мегрэ был большим человеком в уголовной полиции, но вышел он из народа.
Мадам Йонкер жила среди картин, достойных Лувра, одевалась у дорогих портных, устраивала роскошные приемы в Манчестере и Лондоне, носила бриллианты и изумруды, но выросла она на мостовых старой Ниццы, под сенью церкви святого Репарата. И Мегрэ не удивился бы, узнав, что она когда-то торговала цветами на площади Массена.
Оба поняли это и, поняв, вошли в новую роль - теперь за репликами, которыми они обменивались, скрывалось нечто совсем иное, и эти невысказанные слова не имели ни малейшего отношения к отпрыску голландских банкиров.
- Великолепное ателье! - сказал Мегрэ. - Ваш супруг оборудовал его для вас?
- Нет, что вы! Он строил этот дом еще до знакомства со мной! В те времена у моего мужа была в подругах настоящая художница. Ее полотна до сих пор выставляют в картинных галереях. Он истратил на нее кучу денег, и я спрашиваю себя иногда, почему он на ней не женился? Может, она была уже не так молода? Что вы на это скажете, Норрис?
- Сейчас уж не помню...