- Безобразие! - закричал Иващенко. - У меня нет никаких претензий к гражданину Решетняку. Это провокация!
Его успокоили. Решетняк знал, что и на самом деле газета писала, как он задержал полураздетого художника, изображавшего древнего римлянина. Но имелась в виду всего только анекдотичность этого случая.
- Есть вопрос, - поднялся с передней скамьи брат Могилянского.
Решетняк смотрел в зал и уже не мог различить отдельные лица. Все подернулось зыбкой пеленой, которая покачивалась перед глазами, то отступая от какого-нибудь лица или фигуры, то снова застилая весь зал. Наверно, сказалась большая потеря крови, которую нелегко было компенсировать голодным пайком, да еще разделенным на двоих.
- Пусть скажет, сколько у его отца, Ивана Решетняка, батраков, за что его отца голоса лишили и как он сам в милицию пролез.
Это был запрещенный удар. Решетняк поднял руку, пытаясь сдержать шум. Он все понял: на него организована атака. Атака внезапная и стремительная. Но он ответит ударом на удар.
И вдруг он снова увидел всех. Увидел лица. Лицо брата Могилянского, которое, казалось, уже торжествовало победу. И почувствовал, как становится сильнее, как напрягается все его тело. Словно перед боем.
- Это атака классового врага, - бросил он в зал громко и четко. - Но враги не выбьют меня из седла. - И обращаясь к комиссии: - У нас полсела Решетняки. И само село тоже Решетняки называется. Иванов Решетняков пятеро. Но мы не родственники, а чужие. Есть и лишенец Иван Решетняк, он мельницу имет, батраков. Он - Иван Фомич, а моего деда Николаем звали, отец мой - Иван Николаевич. Это проверить очень легко...
- Как вы попали на милицейскую службу? - спросил председатель комиссии.
Решетняк рассказал, что сначала в самообороне села был назначенный комбедом его отец, а потом на собрании и его самого выбрали. После ликвидации выборной милиции пошел служить в уезд.
Кто-то с места начал хвалить Решетняка, вспомнил о его смелости и решительности в бою, о ранениях, но Леонтъева, сверкнув глазами, остановила оратора:
- Здесь не ангельские крылышки раздают, а чистят!
- А что касается заявления товарища Решетняка об атаке классового врага, - поднялся председатель комиссии, - то мы разберемся, кто классовый врага, а кто нет, кто служит врагу по несознательности, а кто просто-напросто примазался к рабоче-крестьянскому делу. В этом наша задача.
- По-моему, нэпманов Могилянских и так видать, разбираться тут нечего, - не удержался Решетняк.
- А мы сейчас не Могилянских чистим, а вас, - строго заметил председатель.
Решетняк умолк, чувствуя, как обида застилает туманом глаза, как снова дурманится голова и исчезает зал. И вдруг сквозь белую мглу, сквозь круговращение лиц услышал:
- Не будьте мальчиком с бородой!
Он встрепенулся. Кто это сказал? Или ему послышалось, показалось? С трудом сдержал дрожь в руке, которой опирался на палку, - теперь уже не легко, а тяжело, напрягая зрение, обвел полупрояснившимся взглядом зал, словно высматривая нужного человека, потом оглянулся на комиссию.
Ближе всех к нему сидела Леонтъева. Нет, голос был мужской. Потом Колодуб, который уже сел и что-то отмечал в списке. И наконец - худощавый, с запавшими от постоянного недосыпания и недоедания щеками, нервозный начальник милиции, Гусев.
В зале снова начался шум, и Решетняк, хромая, сошел со сцены.
Инспектора Решетняка из милиции вычистили. То ли потому, что Журбило представил медицинскую справку о своей "отбитой" печени, то ли из-за поступившей на Решетняка анонимки об аморальном поведении и связи с дочерью классового врага, подследственного Апостолова, хотя он, Решетняк, жил уже в коммуне, оставив Клаве свою комнатушку (кстати, и это тоже было поставлено ему в вину), но как бы то ни было - вычистили.
Он еще два дня ходил на работу, передавая дела инспектору Козубу, рассказал ему, что знал от Клавы, поделился своими подозрениями, а потом уехал в село, к родителям.
31
Это была странная встреча. В кабинет Козуба, где благодаря беспорядочно собранным произведениям искусства царило хаотическое смешение имен, стилей и эпох, явилась в этот вечер еще одна эпоха - эпоха революции и классовой борьбы. Она входила вместе с людьми, которые переступали порог, и с каждым новым человеком атмосфера все больше насыщалась дыханием того неповторимого времени.
Актриса Гороховская, которую Коваль привез на машине, приютилась в углу кабинета, стараясь как можно глубже утонуть в глубинах старинного кресла и как можно меньше привлекать к себе внимание. Из этого своего укрытия рассматривала она застекленные полки и стеллажи с книгами, картины, фарфор в специальных шкафах, время от времени бросая косые взгляды то на хозяина кабинета - лысого мужчину с продолговатым и хотя морщинистым, но не по-старчески энергичным лицом, пытаясь представить его молодым инспектором милиции, который много лет назад допрашивал ее, или останавливала взгляд на молодом человеке, почти юноше, с гладко причесанными волосами и пробором, которого подполковник назвал следователем.
Чета Решетняков опаздывала. В ожидании их мужчины оживленно беседовали о чем-то своем, а Ванде Леоновне вскоре стало скучно и оттого вроде бы спокойнее на душе.
Но вот зазвенел мелодичный звонок. Козуб вскочил, чтобы открыть, однако Коваль, стоявший ближе к двери, опередил его. Из передней послышались голоса, и вот все увидели супругов.
Невысокий, коренастый, с седою шевелюрой, с розовыми - то ли от постоянного пребывания на свежем воздухе, то ли от склеротичности сосудов - щеками и с седыми бакенбардами, изящно контрастировавшими с этими щеками, профессор вошел в комнату как-то бочком и наклонив голову.
Клавдия Павловна вплыла в кабинет медленно, настороженно оглядываясь по сторонам, как лисица, остерегающаяся капкана.
Решетняк и Козуб сразу узнали друг друга: "Вижу бравого инспектора грозу бандитов и мировой буржуазии!", поохали, повздыхали, что время-де неумолимо, обменялись комплиментами: "а все-таки...", "да и ты почти не изменился, это точно...", "если бы не твоя седина", "и не моя лысина"...