Выбрать главу

Бедный Моцарт, – это при его-то вечном безденежье! Но он мужественно подписал, подписал, и в его письме отцу были такие строки: «... тот, кто искренне и крепко любит, разве может оставить свою возлюбленную!»

О, с каким наслаждением я разорвала тогда эту бумагу, а потом собрала вещи и покинула дом (Моцарт был вынужден сменить квартиру еще раньше)! Мы поселились у баронессы фон Вальдштедтен, которая и устроила нашу свадьбу, несмотря на то, что матушка грозилась вернуть меня под полицейским конвоем.

Итак, сбылось то, о чем мы мечтали. Его ворчливый и всем недовольный отец все-таки примирился с нашим браком, мы вместе побывали у него в Зальцбурге, а затем он навестил нас в Вене. Мы жили весело, развлекались, шутили, смеялись, озорничали, но был ли Моцарт счастлив в семейной жизни, – вернее, смогла ли я сделать его счастливым?

Да, я старалась приспособиться к нему во всем и вести с ним тот богемный образ жизни, к которому он привык. Да, я прощала ему загулы, измены с горничными и актрисами: особенно он дал себе волю летом 1791 года, когда я была на лечении в Бадене, а он пустился во все тяжкие вместе с этим распутным Шиканедером. Прощала, ведь Моцарт так трогательно каялся, клялся в верности, молил о снисхождении, что его невозможно было не простить, к тому же и я сама не считала себя образцом добродетели.

Но я упрекаю себя в том, что не сумела его сберечь.

Теперь-то я вижу, что Моцарт – это то хрупкое чудо, которое не могло быть долговечным, поэтому надо было сделать все, чтобы избавить его от гнетущих забот о заработке, стать ради него экономной, хлопотливой, хозяйственной, самоотверженной, но я была отнюдь не бережливой. Как наша матушка, как все барышни Вебер я слишком жила сегодняшним днем, стремилась к ближайшей выгоде.

Теперь, когда Моцарта давно уже нет на свете, меня преследует странное чувство вины: мне кажется, что он вернулся вечером домой, замерзший и усталый, а я не смогла укутать ему ноги теплым пледом и дать ему маленький глоток горячего пунша».

( Отложив рукопись.) Удивительно, что во втором браке Констанции как раз и проявились те ее свойства, которые могли быть спасительными для Моцарта: бережливость, хозяйственность, экономность, - и ее новый супруг не мог нарадоваться на такую жену. Моцарт же умер в бедности 5 декабря 1791 года. Перед смертью он слегка пошевелил губами, пытаясь воспроизвести звучание барабанов из неоконченного Реквиема. Моцарта похоронили без всяких почестей, в общей могиле для нищих, и до 1808 года Констанция – теперь уже Ниссен - ни разу не побывала на его могиле... ( Музыкант играет Фантазию до минор.)

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ.

ВЫШИТАЯ РУБАШКА ОТ ВЕТРЕНИЦЫ И НЕПОСЕДЫ

О какая ночь, какая музыка, друзья! Маэстро, вы так взволнованны и бледны, а ведь за окном похолодало – даже наш пьяница стал жадно попыхивать трубкой, чтобы немного согреться. Присядьте-ка в кресло и протяните руки к камину. У меня осталось в запасе последнее полено, и я сейчас брошу его в огонь…

Признаться, я иногда завидую вам, музыкантам, и мне хочется поменяться с вами местами... ( Садится к роялю и робко касается клавиш.)

Я часто пытаюсь вообразить невысокого, коренастого, крепко сбитого человека с кирпично-красным лицом, изрытым следами оспы, коротким, словно обрубленным носом, придававшим ему сходство со львом, гривой густых, черных, взлохмаченных волос, в которых застревал и запутывался гребень, и резко очерченным ртом. Однажды он властно положил левую руку на басовую октаву до-диез, а правой стал повторять три звука: соль-диез, до-диез, ми, соль-диез, до-диез, ми, - и это возвестило новую эру в истории музыки, эру романтизма.

Ах, как мне жаль иногда, что пальцы, привыкшие к гусиному перу, никогда не смогут так стремительно пробежаться по клавишам, как это удается вам, маэстро. Хотя моя роль мне тоже нравится, и сейчас она заключается в том, что я встаю, закладываю за спину руки, принимая позу строгого учителя, и стараюсь представить, будто я Бетховен, дающий уроки музыки юной Джульетте Гвиччарди...

Прошу вас, госпожа Джульетта, садитесь к роялю... Что ж это вы, – казались такой бойкой, а теперь вдруг оробели! Граф мне рассказывал, что в музыке вы делаете успехи, учителя вас хвалят. Поэтому не стоит так волноваться, пододвиньте поближе стул, локти чуть-чуть в сторону, пальцы немного согнуты... вот так.

Бетховен, наклонившись, касается руки шестнадцатилетней Джульетты, видит выбившийся из прически капризный черный локон, приоткрытые губы, начало девичьей груди в вырезе белого платья, слышит ее горячее дыхание и различает в воздухе мучительно сладкий запах приколотых к платью фиалок. Он чувствует, как щеки обдает жаром, хмель кружит ему голову и словно бы безумная искорка пробегает по жилам... Он снова влюбился!

( Читает страничку из рукописи.)«1800-й год... Семейство Гвиччарди прибывает в Вену, где отец получил место в управлении по делам Богемии или что-то в этом роде: Джульетта особо не вникала во все эти скучные подробности, поскольку была очарована Веной, ее балами, маскарадами, спектаклями и концертами. Естественно, она и сама жаждала заниматься музыкой, и не у кого-нибудь, а у самого Бетховена, – прославленного Бетховена, о котором им много рассказывали их родственники Брунсвики, хорошо знавшие маэстро.

Они-то и замолвили за нее словечко, о чем она получила полный отчет, поэтому могла себе представить эту сцену. Когда Бетховен услышал о некоей Джульетте и ее страстном желании заниматься музыкой, он, уступая настойчивым просьбам, мрачно согласился, хотя про себя решил, что еще одна благовоспитанная и чопорная барышня будет подниматься к нему по лестнице с нотной папкой в руках и терзать его слабеющий слух, нещадно барабаня по клавишам.

Однако он ошибся в своих мрачных прогнозах и его несказанно удивило то, что Джульетта оказалась так стройна, мила, с черными локонами и меланхолическим взглядом прекрасных глаз. Правда, ее игра от этого не делалась лучше и Бетховен, бывало, бросал на пол ноты, рассерженный тем, что она не может справиться даже с самой легкой из его сонат. Но она знала, как его успокоить и задобрить, и, лукаво потупившись, просила самого маэстро сыграть то ларго из второй сонаты, то чудесную побочную партию из третьей, то накатывающее неукротимыми волнами звуков аллегро восьмой. ( Музыкант играет аллегро.)

Словом, Джульетта не только приноровилась к характеру своего учителя, но вскоре и совершенно освоилась в его мансарде. После уроков она часто резвилась, шалила, озорничала, вытаскивала Бетховена на воображаемый бальный танец, кружилась с ним, склонив голову на его плечо, и по всему дому колокольчиком звенел ее смех.

Бетховен отказывался брать деньги за уроки, и она дарила ему батистовые рубашки под лукаво выдуманным предлогом, будто сама их вышивала (ветреница и непоседа, она бы умерла от скуки за пяльцами!). Когда же выяснилось, что они оба влюблены, ее губы, надо думать, подарили Бетховену не один стыдливый поцелуй. Да, тридцатилетний маэстро был влюбчив и страстен, на улицах не пропускал ни одного милого личика, а в театре лорнировал мраморные плечи, шею и полуобнаженную грудь венских красавиц. Хотя при этом до конца дней сохранял целомудрие, поскольку свято чтил брачные узы, но семейного счастью так и не испытал.

В том числе и с Джульеттой: хотя она и клялась, что готова выйти за него замуж, это было скорее ребяческим порывом, чем осознанным стремлением. А главное, ее родители отказали Бетховену. Для них брак дочери с композитором был явным мезальянсом, и вскоре она обручилась с молодым графом Галленбергом, который увез ее в Италию». ( Закрывает рукопись.)

Бетховен долго не мог ей этого простить, но – о благородный Бетховен! – когда ее муж оказался в бедственном положении, он раздобыл пятьсот флоринов и вручил ему. Конечно же, тот был его врагом и соперником, но в том-то вся суть возвышенной натуры Бетховена, что именно поэтому он сделал для него все возможное. По приезде в Вену уже замужней дамой Джульетта мечтала с ним встретиться, еще раз объясниться, оправдаться, вымолить прощение. Она готова была броситься на колени, лишь бы ей позволили его увидеть. Но, как Бетховен сам признается в разговорных тетрадях, он с презрением отверг ее. Джульетте он не смог простить того, что простил ее мужу, и она не удостоилась чести, став его врагом, испытать на себе всю силу его великодушия.