Выбрать главу

Король пошел дальше, направляясь к выходу из города, — на шоссе, по которому можно ехать до деревни Звенинога и дальше до Сухого Места.

Солнце, скорее всего, добралось уже до полуострова Сырве. Каким-то роковым светом светило оно, так показалось Королю, — ржавым. Ему часто казалось — он был уверен, что солнце очень странно светит: всегда по-разному. Вчера, например, оно было теплое, мирное, а сегодня ни с того ни с сего покраснело, словно разгневалось, и свет его стал злобным, неприятным; завтра же, глядишь, оно опять золотистое и дружелюбное. Да, с солнцем, по мнению Люксембургского Короля, так обстояло дело. А на полуострове Сырве — там неизвестно, какие отвратительные события могли в это время произойти, которые освещало солнце, поскольку не оказалось туч, чтобы ими от них загородиться, ведь со стороны Сырве доносилось такое частое буханье, что, надо думать, было отчего стать ржавым солнцу и бурой земле.

Да, Король Люксембургский мог сейчас поклясться: шоссе было освещено ржавым светом. И камни на обочине, и трава, и гильзы, что валялись везде на дорогах, и патроны, и песчинки — все блестело ржаво-золотисто. А сам воздух содержал необъяснимо будоражащие волны, настраивающие его на непривычный лад. Увиденное он воспринимал так, словно он не шел, а проникал через все, что ему встречалось, что видели глаза. Он проникал сквозь действительность, через видение, ощущения, запахи, словно свет, или тепло, или электричество и жизнь — весь мир вокруг были как бы нереальны, как и рука человека, валяющаяся в дорожной пыли в совершенном одиночестве, и рука тоже была ржавая, но бледно-ржавая.

Это была кисть человеческой руки с растопыренными пальцами. Она была оторвана от человека так, что сохранился рваный краешек кровавого рукава гимнастерки, из него торчал белый конец кости.

Король уставился на руку в пыли — видел и не видел ее, до его сознания не доходило, что это… человеческая рука. Но тут ему вдруг трудно стало дышать, и сердце сильно заколотилось в груди: он увидел на руке знакомый рисунок, женщину-рыбу с большими сиськами. Он почти явственно услышал веселый голос: «Это ру-сал-ка, понимаешь? Ру-сал-ка!»

Какой нереальной была действительность! Он смотрел недоуменно на собственные руки. Они были с ним, они были его частями, а рука на дороге была не бледная, а серая. Вдруг солнечный луч высветил маленькую золотистую пуговичку на манжете окровавленного рукава, пуговица, словно маленькое солнце, засверкала, и Король отпрянул. Он не сознавал, как очутился на обочине, за ней в глубоком кювете в крапиве лежало тело солдата. В крапиве он был плохо виден, лежал то ли на животе, то ли на боку и… без головы. Королю вдруг стало страшно холодно, он почувствовал озноб, в страхе осмотрелся — на дороге никого, она была пуста, но где-то вдалеке пыльная туча говорила о приближающейся колонне машин. Король сорвался и побежал. Бежать лучше. Когда бежишь, бездумно отдаешься власти ног. Они несут тебя, и ты подчиняешься их ритму, и нужно дышать — не задохнуться, бежать — не споткнуться, нужно видеть, что впереди.

Он бежал и видел, что все вокруг ржаво, а солнце уже опускалось за пастбище Лонни, в это время оно светит на заднее крыльцо небесно-синего дома на Закатной улице, и солнце стало уже совершенно красное, как бывает только зимою, когда сильный мороз.

Он бежал не останавливаясь. Добежал до центральной площади. Площадь не площадь — квадрат. Квадрат не квадрат — пространство побольше, с небольшим круглым газоном посредине. Вот и магазин игрушек, а памятник уже успели поднять, и стоит солдат с саблей наготове. Король же Люкс — он себя иногда так называл, поскольку слово Люксембург уж очень длинное, — бежал, но перед глазами стояла рука не с саблей, а с татуировкой — женщина с рыбьим хвостом.

Король добежал до парка, уже было повернул вправо, чтобы проскочить улицу Толли с кинотеатром, миновать грязелечебницу, но увидел женщин, которые плача выходили с Замковой улицы. Улица эта и есть подход к замку. Вымощенная булыжником, она проходит между двух домов — единственных на той улице, проходит через заросший камышом древний ров и входит в темный зев длинной арки-туннеля в средневековом крепостном вале.

Людской поток вливался и выливался из туннеля, который также недавно охранялся часовыми, и, подчиняясь инстинкту, Король влился в людскую вереницу, которая шла навстречу выходящим из замка людям с мрачными лицами, их глаза выражали ужас и отчаяние…

…Тишина.

Могильная тишина.

Темно.

Наверное, так темно бывает ночью в Африке. Однажды мужчины, пришедшие к Алфреду подстригаться на хуторе У Большой Дороги, рассказывали друг другу, где побывали, что повидали в жизни, и один рассказывал, что бывал в Африке, что если там темно, то это намного темнее, чем на острове даже осенью, что ночь в Африке даже чернее, чем негр. Он говорил, что ночью в джунглях страшно очень: темно, не видно, но слышно. Когда рычат хищники, кричат невидимые ночные птицы, шипят змеи, скрипят деревья от ураганного ветра.