Затащив в квартиру с помощью грузчиков привезенные на подводе вещи, они вышли во двор. Бочия поставил под миндалевое дерево скамеечку, уселся на нее и, загибая палец за пальцем, начал громко подсчитывать, во что обошлось им это переселение. А Дарья Петровна в это время устраивала под окнами своей галереи кухню.
Установила стол, на столе разместила керосинку и кастрюли, под стол задвинула бак для кипячения белья и тазы, с одной стороны стола были поставлены бидоны для керосина, с другой — табуретка, а на ней ведро с водой, накрытое кружком фанеры. Керосинка была зажжена, скоро в кастрюле забулькало лобио.
Только после всего проделанного Дарья Петровна начала прислушиваться к речам мужа: он бормотал беспрерывно.
— Нет, нет! — запротестовала она, отказываясь отдавать мужу два рубля.
— Плутовка! — проговорил по-русски Бочия. — Я заплатил за перевозку вещей на четыре рубля больше!
— А я свои два рубля дала грузчикам!
— Зачем? — И он ехидно передразнил; — «Ти-ти-ти-ти»! Чего подлизывалась? Что они, те курды, и так не погрузили бы твою дерьмовую мебель? Отдавай сейчас же мои два рубля или иди на базар и купи на два рубля лобио.
— Ну хорошо, дорогой, но нервничай, я потом…
— Нет! Иди сейчас же! Потом я забуду, а ты обманешь.
— Хорошо, хорошо, бегу! — И, прихватив со стола сумку, Дарья Петровна, похохатывая, побежала со двора.
Проводив жену презрительным взглядом, Бочия сразу умолк. Сидел, думал, изредка помахивая кистями свешенных с колен рук, будто отгоняя мух, без интереса к окружающему, словно все здесь давно знакомо и осточертело, словно он родился, вырос и состарился в этом захолустном дворике.
Мы глядели с балкона и не знали, что думать.
— Странные люди, — проговорил наконец дядя.
— Открытые, — с удовольствием заметила мама.
— Добрые, — улыбнулась тетя Тамара.
— Смешные, — рассмеялась тетя Адель.
Но Дарья Петровна оказалась не такой уж простушкой, какой выглядела вначале. Прошло немного времени, и она так вписалась в жизнь нашей улицы, как будто только для этой жизни и родилась. Что бы ни происходило у нас во дворе или по соседству, везде появлялась Дарья Петровна со своей помощью и советами, шутками и сплетнями. Входила в дом без стука, как своя, со встречали как непременного свидетеля или соучастника, а если в тот нужный момент она была занята той же деятельностью в каком-нибудь другом месте, беспокоились: почему не идет Гиж-Даро?
А какие тайны начали узнавать соседи друг о друге! Во флигеле рядом с Дарьей Петровной жила старуха Ярошенчиха с дочерью Топей. У Ярошенчихи болели ноги, и она редко выходила во двор, Тоня работала посменно на трикотажной фабрике и дома только и делала, что высыпалась. С появлением Дарьи Петровны спокойствие их жизни нарушилось, потому что начали делить около флигеля двор. Кончилось тем, что Тоня, недоспав однажды, тоже оборудовала кухню у своего порога. Спор шел за каждый сантиметр. Дарья Петровна, получившая неожиданный отпор своим притязаниям, пришла к нам расстроенная и рассказала страшную историю: племянник старой Ярошенчихи в годы нэпа вором-рецидивистом был. Пришли его арестовывать, а он выскочил через окно в сад. А в саду тогда был колодец — позже его мусором забросали. Вор бросил награбленные драгоценности в колодец — и был таков. Его потом поймали где-то и расстреляли. Так что, пусть Ярошенки не воображают много, у них рыльце в пушку.
От кого она услыхала эту историю, выяснилось скоро. Из-за этого старуха Ярошенчиха разругалась с бабкой Фросей. И наша семья чуть-чуть не попала на эту орбиту ссор. Вовремя спохватились: притворились, что ничего ни от кого не слыхали.
Только улеглись страсти во дворе, Дарья Петровна принесла новость: улицу будут разрушать и новые высокие дома для жителей строить.
— Неужели? — удивились все. — Но зачем? За какие такие наши доблести?
— Не знаю. Жена архитектора сказала. Я ей уколы делаю, чтобы смогла забеременеть, вот она и сказала: радуйтесь — будет реконструкция.