Выбрать главу

— Я думаю, все дети светленькие. Не так ли?

Я вспоминаю свои окрашенные светлые волосы. Платиновый блонд. Я верила, что хотела этого — что умоляла об этом своего отца. Но, как и большинство воспоминаний, оно было искажено.

— Да, но мои были практически белыми. Он красил мне волосы, пока мне не исполнилось двенадцать. Думаю, к тому моменту он решил, что меня уже никто не узнает.

Тринадцать — возраст ответственности12. Не помню, чтобы Малькольм был религиозным, но это мнение уже стало догмой в обществе. Считается, что человек становится взрослым, чтобы понимать, что хорошо, а что плохо.

Подобно древу познания, которое породило запретный плод, человек, который вырастил меня, готовился предложить мне знание, которое превратило бы меня в его глазах из ребенка в женщину. Он слишком привязался к маленькой девочке со светлыми волосами. Это не было эмоциональной привязанностью — Малькольм не был способен образовывать родительские узы. Это была имитация отношений. Психопат может научиться этому поведению, чтобы использовать его.

Особенно со своими жертвами.

Лидия испытывает эти отношения — эту связь — с сестрой, которую она никогда не знала. Лидия могла любить Миа. Лидия была бы способна на самую глубокую любовь.

Ей здесь не место.

Нельсон провожает меня до машины и кладет руку на крышу.

— Это не твоя вина.

Я смотрю на него. Уходя в его тень, чтобы заслонить заходящее солнце, я прислоняюсь к двери машины.

— С чего ты решила, будто я думаю, что это моя вина?

— Я работал над бесчисленным количеством дел, Лондон. И почти всегда в таких обстоятельствах жертва полагает, что она должна была знать. Они перебирают подробности своего прошлого, пытаясь понять, как они могли быть такими слепыми, когда ужасная правда внезапно становится кристально ясной.

Я качаю головой.

— Дело не в этом. — Не совсем. На каком-то уровне я знала — должна была знать. Я пытаюсь понять, почему я так долго ждала, чтобы что-то предпринять.

Могла ли я спасти Лидию, пока не стало слишком поздно?

Нельсон перебрасывает мои волосы через плечо. Он часто так делает. Потом он обычно уходит, но не сегодня. Может быть, дело в отдаленности от цивилизации или в том, что с этим местом связано так много эмоций, но внезапно он хватает меня за шею. Проводит большим пальцем по нижней губе, его взгляд прослеживает очертания моего рта.

Затем он наклоняется.

— Агент, — говорю я суровым тоном, называя его по должности, чтобы воззвать к его профессионализму.

Я поворачиваю голову в момент, когда он пытается меня поцеловать, и замечаю вспышку боли на его лице, прежде чем снова посмотреть на дом.

Он громко выдыхает, когда отпускает меня и отходит.

— Это было неуместно. — Признает он, но не извиняется.

— Именно, — соглашаюсь я. У этого фарса есть свои пределы.

Предполагалось, что я добуду у него информацию, используя его ресурсы, чтобы раскрыть личность убийцы-подражателя. Вместо этого я совсем запуталась. Погрузилась в свою собственную историю и боль.

Если Нельсон окажется бесполезным для достижения моей цели, то тогда пора наладить связь с кем-то более ценным.

Он пригвождает меня взглядом. Нельсон, как и большинство мужчин, плохо переносит отказ. Через несколько секунд боль трансформируется в гнев. Я его ранила.

— Мне пора, — говорю я, но он не двигается. Он не дает мне сесть в машину.

— Не так я это представлял, — говорит он. Расстегнув пуговицу костюма, он кладет руки на бедра. — Я достаточно проницателен, потому что это часть моей работы. И я заметил твой интерес, Лондон. Или ты просто пыталась отвлечь меня?

Когда адреналин упадет и у него будет время подумать, он почувствует раскаяние за свои действия — или, по крайней мере, должен почувствовать. Это раскаяние превратится в вину, а вина еще больше запутает его мысли обо мне. Если я скажу или сделаю что-нибудь, то это еще больше его спровоцирует, а потом заставит его чувствовать себя оправданным.

Я ничего не говорю и вытаскиваю из кармана ключи. Пытаюсь обойти его. Он стальной хваткой берет меня за предплечье, удерживая меня на месте.

Во мне вспыхивает тревога.

— Отпусти меня.

После короткого противостояния он убирает руки. Он поворачивается и запускает пятерню в волосы.

— Мне жаль. Я думал… не знаю.

Я ослабляю хватку на ключах. Я сжала в кулаке кольцо, три ключа были зажаты между пальцами, превращаясь в оружие. Если Нельсон это заметил, то не подал вида. Вставляю ключ и открываю дверь машины.

— Это было сложное дело, — говорю я. — Учитывая недавние убийства в Мэне, я не могу представить, под каким давлением ты находишься. Я прошу прощения, если каким-то образом ввела тебя в заблуждение.

Легкий смешок заставляет меня выпрямиться.

— Не надо применять на мне свои психологические штучки. — Он снова застегивает пиджак. — Я еще и мужчина. Не только федеральный агент.

Я сажусь в машину, удаляясь от него на безопасное расстояние.

— Влечение ко мне — прямой результат твоей одержимости поймать Грейсона.

Я начинаю закрывать дверь, но он ловит ее раньше.

— Что ты сказала?

У меня в ушах стучит пульс.

— Чувства, которые ты ко мне испытываешь, являются корреляцией…

— Ты назвала его Грейсоном.

Назвала, и теперь не могу пойти на попятную. Я встречаю острый взгляд агента Нельсона и задаюсь вопросом, кто кого тут водит за нос. Был ли его порыв мгновение назад истинным желанием или отрепетированным методом ослабления моей защиты? В любом случае ущерб нанесен.

— Он был моим пациентом, — поясняю я. — И я был потрясена… только что. — Слабое объяснение: кроткая, пугливая женщина против репрессивного мужчины. Но вроде работает.

Выражение лица Нельсона смягчается.

— Мне очень жаль, — снова говорит он, затем тяжело вздыхает. — Ты права. Дело в этом. И этот гребаный Фостер. — Он хмурится. — Прости.

— Все в порядке, — говорю я, позволяя ему воспользоваться предоставленной мной возможностью восстановить свое эго.

— Он постоянно путается под ногами. Думаю, это Фостер слил информацию про ДНК в прессу. — Он проводит рукой по лицу. — Судя по твоим наблюдениям, ты думаешь, он нормальный? Твоя оценка может помочь обеспечить запретительный судебный приказ, чтобы Фостер исчез с моего места преступления.

По правде говоря, в этот момент я нахожу, что поведение обоих мужчин граничит с одержимостью и, возможно, они уже свихнулись в этой погоне за Грейсоном. Но я говорю:

— Трудно правильно оценить кого-то, лишь случайно периодически сталкиваясь с ним, агент.

Он кивает, но продолжает.

— И ситуация с Салливаном обостряется. До сих пор убийства были разрозненными, похожими по своему характеру. Если он убивает так близко… — Он замолкает, затем смотрит на меня. — Он слишком близко к тебе.

— Я думала, ты сказал, что мне ничего не угрожает.

Он взвешивает свой ответ.

— Позволь мне отвезти тебя обратно.

Это первый раз, когда он заговорил со мной об убийствах в Рокленде. Агент мог беспокоиться обо мне, опасаясь, что Грейсон попытается меня увидеть… или того хуже. Или он становится подозрительным. Зная, что я его единственная реальная связь с Грейсоном, он не хочет, чтобы я исчезала из его поля зрения.

Я сжимаю руль одной рукой, а другой берусь за ручку двери.

— Мой самолет улетает меньше, чем через час. Думаю, для наших профессиональных отношений будет лучше, если я сяду в этот самолет.

Его взгляд упирается в то место, где раньше он заметил синяк на моей шее.

— Салливан пытался связаться с тобой?

Мое лицо выражает недоумение.

— Если бы пытался, то ты узнал бы об этом первым.

Некоторое время он изучает меня, а затем кивает.

— Я позабочусь о том, чтобы охрана была в аэропорту к твоему прилету.

— Спасибо, агент Нельсон.

Он закрывает дверь машины и смотрит, как я уезжаю. Я поглядываю в зеркало заднего вида и вижу, как он стоит, скрестив руки — грозный силуэт на мрачном фоне моего прошлого.