Выбрать главу

— Ну как было в Ленинграде? — спросил он потом неопределенным тоном. Я пожал плечами. Не путеводитель же ему пересказывать!

— Как Ланщиков вел себя?

— Я ему не нянька!

Митька остановился на минутку, не поднимая головы, откашлялся…

— Девчонки тоже с вами шлялись?

Теперь дошло, он, наверное, ждал, что я начну трепаться, как и он, о своих «победах». Но я решил быть скромным, а что мне еще оставалось, если Антошка со мной поцапалась, а Варьку никто в классе за девчонку не считает…

— Не стоит обсуждать эту тему, — сказал я дипломатично и перешел на Ферсмана.

Почему-то его обозлил мой ответ, а я недавно книгу Ферсмана достал и думал, что могу Митьку увлечь с рассказами о самоцветах, о поверьях, связанных с камнями, биографиями упрямцев, жертвовавших всем, состояния до жизни, ради идеи… или вещи…

Ферсман всегда доказывал, что к камням, минералам, нельзя относиться как к чему-то мертвому, застывшему, что камни как живые существа, они тоже зарождаются, растут и умирают, и кто их всерьез полюбит, сумеет понять их красоту, научится их читать, будет очень счастливым человеком, без всякой Жар-птицы.

Но Митьку серьезные вещи не колышут, не то, что Стрепетова. Вот с кем я часами могу говорить о самом важном, он человек, умеющий слушать, хотя сейчас него прорезываются странные идеи. Ему до всего дело. Он увлекается и новейшими открытиями в биологии. И знает про всякие социальные эксперименты, у него масса тестов чужих, но он и свои придумывает, он любит поэзию и может целый вечер читать стихи, да такие, что и мне нравятся…

Я покосился на Митьку. Неужели для него сейчас нет ничего важнее девчонок?

Даже жалко. Ведь был толковый парень, ничего боялся, умел помочь в любой беде.

— Хочешь, я дам тебе потрясную книгу «В мире самоцветов» Банка, я за нее отвалил макулатурного «Виконта де Бражелона»?

Митька молчал, и я видел, что он меня почти не слушает.

Я нес всякую околесицу, не зная, как прервать его молчание. Так мы бродили часа три по разным улицам переулкам, и его не веселило, когда от нас шарахались в темных местах девчонки, я его совершенно не узнавал.

Несколько дней не покидано меня желание увидеть Афифу. Я не знал, что ей скажу, как она меня примет, я чувствовал, что она может и выгнать, и обругать, меньше всего я был готов, что она встретит меня так вежливо…

Заявился я к ней сразу после уроков, чтобы узнать у сестры, когда ее можно застать. И на нее саму напоролся, она, оказывается, болела, стала желтой, будто ее желтком вымазали.

Сели в ее комнате, похожей на больничную: белые стены, белая кровать, белый квадратный стол, белый стул и белый шкаф. Все выкрашено маслиной краской, и даже странно, никаких бабских штучек — ни ковриков, вазочек, картинок. Прямо холодильник, не комната, дует из форточки, а она — никакого внимания.

— Послом? — спрашивает. Я рукой махнул.

— Это хорошо, если ты его не жалеешь. Он же убийца…

Я на нее вытаращился, испугался, что рехнулась, а она губами как-то странно двинула, зубы стали видны, вроде улыбка, но страшноватая.

— Он дите свое убил, и меня с ним.

У меня прямо мурашки по спине забегали, а она закрутила свои черные распущенные волосы на пальце и стала их дергать, а сама с меня глаз не сводит. Тут только до меня дошло, что она, наверное, ребенка ждала, а после дядькиной истории что-то с собой сделала… Ведь мать говорила, а я, как всегда, мимо ушей…

— Думаешь, свихнулась? Нет, это пройдет. Все это пройдет, и я оживу и буду еще счастливой, если очень захочу, но такой, как была, уже не стану, такой доброй, такой глупой, такой доверчивой…

Она усмехнулась с вызовом.

— И он успокоится, перебесится, снова по жизни колобком покатится, но меня не забудет, я, как малярия, в нем останусь, от меня не вылечится…

У меня руки застыли, точно на морозе, и лица не чувствовал, когда на улицу вышел, я и башкой тряс, казалось, вода в уши налилась, я щипал даже себя за щеки, все равно передо мной стояли ее немигающие глаза.

Так, может, Митька прав, и жалеть надо дядьку Гошу?

Сегодня пристала ко мне наша завуч Наталья Георгиевна. Стала возмущаться, что не несу общественной работы, и пригрозила дать плохую характеристику в институт. Я тут же скорчил самую кроткую простодушную рожу. Не тот она человек для разговора по душам. Я стал жаловаться на радикулит, но на нее не подействовало, она назвала меня лодырем, бездельником, даже ногой топнула, чтобы я перестал валять дурака. Тогда я изменил тактику и стал перечислять, загибая пальцы, свои обязанности: я занимаюсь в баскетбольной секции (я действительно уже два раза приходил на занятия к дяде Васе). В классе я, кажется, политинформатор. Но она сказала, что Кирюша жалуется, мол, у меня одни двойки, Эмилия Игнатьевна пророчит мне по математике пару в году, это было предисловием. А потом она поручила мне распределять билеты на концерт в филармонию, их принесли на школу — сорок пять штук, а я случайно попался ей на глаза.