Установка на воспроизведение внутренней жизни человека резко отвергалась в первые десятилетия XX в. как авангардистской эстетикой, так и марксистским литературоведением: свободно самоопределяющаяся в близкой ей реальности личность находилась под подозрением. Так, лидер итальянского футуризма Ф.Т. Маринетти призывал "полностью и окончательно освободить литературу от <...> психологии", которая, по его словам, "вычерпана до дна"1. В подобном же духе в 1905 г. высказался А. Белый, назвавший романы Ф.М. Достоевского "авгиевыми конюшнями психологии". Он писал: "Достоевский слишком "психолог", чтобы не возбуждать чувство брезгливости"2.
Радикальным неприятием психологизма были отмечены и советские 20-е годы. Пафос коммунизма, писал А.В. Луначарский (1920), выражается в том, что личность "готова зачеркнуть себя ради победы передового класса человеческого рода"3. В эту пору неоднократно говорилось, что "апсихологизм", заключающийся в воссоздании вещного, материального мира, - это высший этап литературного развития. "В сей области, -сказано о психологизме в одной из статей 1927 г., чем лучше, тем хуже. Чем сильнее психостарается пролетписатель, тем вреднее <...> И напротив: чем "газетнее" работает писатель-монтажист, диалектически цепляя факты, тем свободнее мозги читателя от дурмана"4. (176)
Однако психологизм не покинул литературу. Об этом неопровержимо свидетельствует творчество многих крупных писателей XX в. В нашей стране это М.А. Булгаков, А.П. Платонов, М.А. Шолохов, Б.Л. Пастернак, А.И. Солженицын, В.П. Астафьев, В.И. Белов, В.Г. Распутин, А.В. Вампилов, за рубежом -Т. Манн, У. Фолкнер и мн. др.
Интенсивное становление и широкое упрочение психологизма в литературе XIX-XX вв. имеет глубокие культурно-исторические предпосылки. Оно связано прежде всего с активизацией самосознания человека Нового времени. Современная философия различает сознание, "которое само себя осуществляет", и "сознание, изучающее себя"5. Последнее и именуют самосознанием. Самосознание реализуется главным образом в виде рефлексии, составляющей "акт возвращения к себе". Вместе с тем неотъемлемым, универсальным свойством человеческой жизни является "примат сознания о чем-то над самопознанием"6, а потому рефлексии подобает знать свои границы и иметь определенные рамки. Активизация и нарастание рефлексии у людей Нового времени связаны с небывало острым переживанием разлада человека с самим собой и всем окружающим, а то и тотальным отчуждением от него. Начиная с рубежа XVIII--XIX столетий подобные жизненно-психологические ситуации стали широко запечатлеваться европейской литературой, а позже -и писателями иных регионов (преддверием этого сдвига в художественной сфере явилась трагедия шекспировского Гамлета). Знаменательна повесть И.В. Гете "Страдания юного Вертера". Сосредоточенный на своих переживаниях ("У меня столько хлопот с самим собой <...> что мне мало дела до других"), Вертер называет собственное сердце своей единственной , гордостью, жаждет умиротворить свою "алчущую, мятущуюся душу" ( хотя бы в излияниях, адресованных другу в письмах. Он убежден, что ему "много дано", и неустанно мудрствует над своими страданиями неразделенной любви. Вертер - это фигура, опоэтизированная автором (хотя поданная им в немалой мере критически) и вызывающая прежде всего симпатию и сострадание.
Русские писатели XIX в. более суровы к своим рефлектирующим героям, нежели Гете к Вертеру. Суд над всецело сосредоточенным на себе человеком (характер которого правомерно возвести к мифу о Нарциссе) и над его уединенной и безысходной рефлексией составляет один из лейтмотивов русской "послеромантической" литературы. Он звучит у М.Ю. Лермонтова ("Герой нашего времени"), И. С. Тургенева ("Дневник лишнего человека", "Гамлет Щигровского уезда", отчасти (177) - "Рудин"), в какой-то мере у Л.Н. Толстого (ряд эпизодов повестей "Отрочество" и "Казаки"), И.А. Гончарова (образы Адуева-младшего, ) в немалой степени Райского).
С максимальной жесткостью, негативно по сути оценивается уединенное сознание в "Записках из подполья" Ф.М. Достоевского. Здесь рефлексия предстает как удел "антигероя", существа слабого, жалкого, озлобленного, стремящегося "ускользнуть" от правдивой самооценки, мечущегося между несдержанными рассказами о своих "позорах" и попытками самооправдания. Не случайно герой признается в особой остроге наслаждения, доставляемого мучительным самоанализом.
Самоуглубленность человека, его всецелая сосредоточенность на собственной персоне, ставшие приметой эпох сентиментализма и романтизма, а также последующего времени, получила философскую интерпретацию в "Феноменологии духа" Г.В.Ф. Гегеля. Рефлектирующее сознание философ назвал "томящимся" и "несчастным", оценив его весьма жестко: как безумство самомнения. Этому сознанию, написал он, "недостает силы <...> выдержать бытие. Оно живет в страхе, боясь запятнать великолепие своего "внутреннего" поступками и наличным бытием, и дабы сохранить чистоту своего сердца, оно избегает соприкосновения с действительностью". Носителем подобного самосознания, по Гегелю, является исполненная страстного томления и скорби "прекрасная душа, истлевающая внутри себя и исчезающая как аморфное испарение, которое расплывается в воздухе"1.
Но значимо и иное: рефлексия, подаваемая в формах психологизма, у наших писателей-классиков неоднократно представала как благая и насущная для становления человеческой личности. Свидетельство тому, быть может, наиболее яркое, -центральные персонажи толстовских романов: Андрей Волконский и Пьер Безухов, Левин, отчасти Нехлюдов. Этим и подобным им героям других авторов присущи духовная неуспокоенность, желание быть правыми, жажда духовных обретений.
Один из важнейших стимулов рефлексии литературных персонажей пробудившаяся и властно "действующая" в их душах совесть, которая тревожит и мучит не только пушкинских Бориса Годунова, Онегина, Барона, Гуана или Паратова, (в финале "Бесприданницы" А.Н. Островского), но и Андрея Волконского, вспоминающего покойную жену, тургеневскую Лизу Калитину, которая раскаивается в том, что дала волю своему чувству к Лаврецкому, а также Татьяну в финале "Евгения Онегина". Несет в себе чувство вины и герой толстовского рассказа-жития "Отец Сергий". (178)
На содержательные функции психологизма в литературе (наряду с приведенными словами Гегеля) проливают свет бахтинские суждения о сущности самосознания. Позитивно значимое переживание ученый увязывал с тем, что назвал "нравственным рефлексом" и характеризовал как "след" смысла в бытии: "Переживание как нечто определенное <...> направлено на некий смысл, предмет, состояние, но не на самого себя". Подобного рода движениям души Бахтин противопоставлял переживания болезненные, ведущие человека в тупик раздвоенности, которые он назвал "саморефлексом". Этот саморефлекс порождает то, "чего быть не должно": "дурную и разорванную субъективность", которая связана с болезненной жаждой "самовозвышения" и боязливой "оглядкой" на мнение о себе окружающих1. И художественная литература (особенно в XIX в.) широко запечатлевала эти разнонаправленные тенденции самосознания, по достоинству их оценивая.
Психологизм, как ни глубоки и органичны его связи с жизнью рефлектирующих персонажей, находит широкое применение также при обращении писателей к людям, которые безыскусственно просты и не сосредоточены на себе. Вспомним пушкинского Савельича, няню Наталью Саввишну и гувернера Карла Ивановича из "Детства" Л.Н. Толстого, старуху Анну в повести В.Г. Распутина "Последний срок". Исполненными психологизма оказываются даже образы животных ("Холстомер" Л.Н. Толстого, "Белолобый" А.П. Чехова, "Сны Чанга" И.А. Бунина, "Корова" А.П. Платонова, волки в романе Ч. Айтматова "Плаха").
Новую и весьма оригинальную форму психологизм обрел в ряде литературных произведений нашего столетия. Упрочился художественный принцип, именуемый воспроизведением "потока сознания". Определенность внутреннего мира человека здесь нивелируется, а то и исчезает вовсе. У истоков этой ветви литературы -творчество М. Пруста и Дж. Джойса. В романах Пруста сознание героя слагается из его впечатлений, воспоминаний и созданных воображением картин. Оно свободно от устремленности к какому-либо действию, как бы оттесняет в сторону окружающую реальность и предстает как "убежище, защита от мира", а в то же время -как нечто поглощающее и присваивающее внешнюю реальность2. Во французском "новом романсе" 1960-1970-х годов (А. Роб-Грийе, Н. Саррот, М. Бютор) постижение и воссоздание нескончаемо текучей психики приводило к (179) устранению из литературы не только "твердых характеров", но и персонажей как личностей. "Если известная часть современных литераторов, -пишет Р. Барт, -и выступила против "персонажа", то вовсе не затем, чтобы его разрушить (это невозможно), а лишь затем, чтобы его обезличить"3.