Прибывшие ступили на землю, прошлись, разминая ноги, осматриваясь по сторонам…
Сыскаревка местом была странным — вроде бы, не город и не село.
Дома строили здесь все больше из дерева, наверное, так повелось с основателя хутора, того самого сыщика. Был он из краев далеких, обычаев и привычек здешних не знал. А ведь дома в этих местах были все больше каменные или саманные…
Дерево в этих степных краях было недешево. К тому же, случись пожар, в каменных домах сгорала только крыша, от деревянных же оставалась только печь. Конечно, в домах саманных было прохладно, что летом даже являло определенное преимущество. А зимы, как ни крути, здесь были теплей…
Со временем бревна вбирали влагу, становились черными, такими, что никакая краска на них не держалась. Потом конек сгнивал, под тяжестью снега и мокрых тяжелых лаг проседал. Из крыши получалось какое-то седло.
Было прохладно, выпитому в тепле чаю уже не сиделось внутри. Ланге и Бойко тут же вышли по ветру за ближайший сарай. Чуть дальше стояла кабинка выгребного туалета, такая же черная, как сараи и дома вокруг. Не сговариваясь, сыщики не стали в него входить, а стали сразу за углом.
— Смотрите, Владимир, все же немцы — высшая нация… У меня дальше получается…
Бойко напрягся, но особо у него ничего не получилось.
— Подумаешь… — пробормотал он, — видели бы вы, какую струю иной жеребец пускает. Ну и что теперь? Запишем его в фольксдойче?..
Застегивая штаны, Бойко бросил:
— Слушайте, у меня есть решение! А сколько стоит это орудие в трудоднях? Какой нынче курс трудодней к рейхсмарке? Ну и пусть выплачивают потихоньку. К концу войны должны успеть.
— Вам бы лишь бы хохмить, Владимир! — пристыдил его Ланге.
Вернулись назад, на площадь. Там намечалось вроде митинга: оберштурмбаннфюрер вещал, стоя в машине, рядом с ним стоял шарфюрер-переводчик.
Хуторян окружали уже солдаты СС.
Меж прибывшим оберштурмбаннфюрер и согнанными хуторянами, стоял старик. На его пиджаке был приколот Георгиевский крест. Отчего-то он был белый, эмалированный, офицерский.
Штапенбенек читал речь. Говорил громко, и будто бы убедительно. Но говорил по-немецки, и понимали его только немецкие солдаты. Был, правда, еще переводчик. Но он, во-первых, не обладал красноречием шефа местного гестапо, а, во-вторых, русский язык знал довольно средненько: фразы сокращал, коверкал.
Отчего-то Бойко запомнился следующий оборот.
— …Человека надо поставить во главу угла! Чтобы он там задумался над своим поведением!..
Крестьяне слушали заискивающе, словно от их внимания зависела жизнь. Остальные же просто скучали.
— Ну и что будет?.. — шепотом спросил Бойко.
— Что будет, что будет… Расстрел и братская могила. Что еще?..
— И сколько расстреляют? — спросил Бойко, отчего-то сжимая в кармане пистолет.
— Вообще-то, текущий тариф сто гражданских за убитого немецкого солдата…
— Но если здесь расстрелять сто человек, на хуторе никого не останется…
Людей, действительно, пересчитали. Получилось девяносто один человек, включая детей. Взрослых мужчин было человек пять.
Оберштурмбаннфюрер задумался.
Наконец, он положил: расстрелять каждого десятого. Следовательно, получалось девять человек.
— Отто?.. — прошипел Бойко.
— Да?..
— Если меня убьют… Неважно как, неважно кто, не надо никого расстреливать. Ни сто, ни пятьдесят, ни…
— Не льстите себе. За убитого славянского полицейского расстреливают только пять человек.
— Хм…
— А что вы хотите — вы же низшая раса.
— Хм. Это даже где-то оскорбительно.
— Ну так и быть, — улыбнулся Ланге, — я похлопочу, и за вас расстреляют человек двадцать!
— Я же просил, никого за меня не расстреливать!
— Помню, помню…
Штапенбенек сделал как ему казалось широкий жест: он разрешил старосте выбрать или самому, или посоветовавшись с хуторянами, кто именно станет к расстрельной стенке.
Но вместо этого старик тут же упал в пыль, стал ползать на коленях:
— Да нешто можна?.. Мы к вам всем сердцем… Коль вам все равно кого стрелять, в меня стреляйте первого! Христом-Богом клянусь — ну не из нашего хутора те бандюги, что пушку рванули, не нашенские они, Приблуды какие-то…
Бойко подумал: вот взять сейчас и выйти — со старостой это уже будет два из девяти. Но не падать на колени, как старик, а самому стать к стенке: пусть стреляют, чего уж тут. Но тут же раздумал: стать под расстрел всегда успеется.