Выбрать главу

— Плевать мне на обычаи и на людей! — голос Микала снова стал наполняться бешенством. — Я люблю тебя и никому не уступлю, клянусь звездами и тем, кто сотворил их!

— Сейчас не время говорить об этом. Пусти же...

— А-ааа... знаю, — процедил сквозь зубы Микал. — Ты любишь русского, да? Этого бугая, которого я скоро запрягу вместе с нашим быком в плуг и буду пахать свою землю. Что ты нашла хорошего в нем, бродяге без роду и племени?

— Пропусти меня, я хочу спать.

— Ау! Спать! Ты спешишь улечься рядом со своим любовником. Все знают, что дочь Данела...

Звонкая пощечина прервала поток оскорбительных слов.

— Подлец! Чтоб распух твой язык и заткнул тебе глотку!

— Прежде я тебе заткну, гулящая баба! — прорычал отвергнутый поклонник и, схватив Сона, потащил в ближайший закоулок.

Чья–то твердая рука легла на его плечо:

— А ну, парень, не балуй.

Микал повернул голову на ненавистный голос, выпустил из рук пленницу.

— Русская собака! Ты хочешь уйти к своим мертвым? — с этими словами Микал выдернул из ножен кинжал.

— Не много чести для джигита — убить безоружного, — нервно рассмеялся в лицо противнику Степан, в то же время цепко следя за каждым его движением.

— Воллахи! — Микал в бешенстве кольнул себя кинжалом в левую руку (вытащенный кинжал должен «напиться» крови, чужой или своей) и отбросив его в сторону, пошел на соперника. — Я и без него напьюсь твоей крови.

Кто знает, как бы развернулись события, если бы в них не вмешалась Сона. Сдернув с головы покрывало, она молча взмахнула им перед глазами соперников и положила на землю. Словно невидимую стену воздвигла между ними.

Как же должны быть могущественны горские законы, чтобы одним легким движением слабой девичьей руки предотвратить драку, а может быть, и убийство. Только что осквернив в безумном порыве один из этих законов, запрещающий посягать на девичью честь, горец с готовностью склоняет голову перед другим, требующим безоговорочного подчинения этой же носительнице упоминаемой чести.

— Молись за Сона повезло тебе, — бросил сквозь зубы усмиренный женским покрывалом молодой джигит, поднимая кинжал и с лязгом забрасывая его в серебряные ножны. — Но помни: наши тропинки сойдутся в узком месте — тогда пощады не жди.

— Не хвались, на рать идучи, — усмехнулся Степан в ответ, чувствуя в ладонях нестерпимый зуд от желания хорошенько оттрепать этого заносчивого молокососа, но поблизости вдруг затарахтели колеса и раздались тревожные крики:

— Эй, люди! Кто не спит да слышит: проклятые чечены напали на нас в степи!

Голос как будто Аксана Каргинова. Но о чем он кричит, стоя в своей бричке? Что произошло?

— О чем он? — спросил у Микала, подбегая вместе с ним к игрищу, у которого остановилась бричка.

— Абреки напали на Аксана, когда он с Чора возвращался из Пиева, Аксан ускакал, а Чора там остался, свалился убитый с брички, — перевел слова Аксана временно забывший о ссоре Микал. Он учился в моздокской осетинской школе и неплохо владел русским языком, его даже хотели назначить писарем в киевскую сельскую управу,

Степан взглянул на Аксана. Заросший до самых глаз черными волосами, с дико вращающимися глазами, он был страшен.

— Седлайте коней! — кричал Аксан, размахивая длинными руками. — Они не смогли еще далеко уйти. Отомстим мусульманским злодеям за пролитую христианскую кровь!

— В погоню!

— Выпустим кишки грязным собакам! — понеслось над игрищем, а из расположенных по соседству домов повыскакивали проснувшиеся хозяева:

— Что горит? Кого убили? Где абреки?

В несколько минут все жители хутора поднялись на ноги. Словно потревоженный рой пчел загудел, вылетая навстречу врагу. Захлопали калитки. Защелкали курки ружей. Зацокали подковы выводимых из конюшен лошадей.

— Будь осторожен, хозяин наш. Не лезь зря под пулю, у тебя вон сколько детей, — напутствовала Даки мужа, придерживая за повод танцующего под седлом Витязя.

Степан вскочил на вислопузого Красавца, потрусил вслед за остальными посмотреть, как расправятся с абреками разъяренные хуторяне. «Бедный Чора! Попал из огня да в полымя», — думал он при этом.

Тем временем Микал прыгнул в бричку Аксана.

— Погоняй к моему дому, ружье захвачу! — крикнул он, перекрывая голоса воинственных сограждан.

Когда отъехали от толпы, Аксан придвинулся к своему пассажиру, шепнул на ухо:

— Ну как, Микал, чисто сработано? — он удовлетворенно хохотнул, игриво подтолкнул соседа по сидению.

— Ни одна собака не догадается, — ответил так же шепотом Микал.

— А ты его хорошо пристукнул? Не воскреснет снова?

— Воллахи! Я этой палкой смогу бычка убить: в лоб — раз! — только ногами дрыгнет. Чора уже помогает моему деду, да быть ему в милости у всевышнего, возить солому к очагу Барастыра, — злорадно рассмеялся Микал.

— Ты настоящий джигит, умереть бы мне за тебя, — похвалил его Аксан и протянул ладонь ковшиком: — Ну, давай теперь...

— Чего тебе? — удивился Микал.

— Как — «чего»? Ты разве забыл наш уговор?

— А... это ты про серьги, да? Понимаешь, нет их.

Вынул газырь: один, другой, третий —нет. Ты, наверно, ошибся, Аксан.

— Я не ошибся, Микал, — возразил Аксан, натягивая вожжи Ястребу у ворот дома Чайгозты. — Это ты ошибся: положил серьги не в мой, а в свой карман. Бог тебя накажет за такую ошибку. Отдай лучше добром, а то...

— А этого не видал? — Микал вынул наполовину лезвие кинжала и легко соскочил с брички. — Спасибо, что подвез. Дальше можешь: ехать один — ловить абреков!

«Подлая собака! Жулик! Весь в отца и деда», — ругнулся про себя Аксан и ударил вожжой по вспотевшему крупу коня.

А старый бобыль оказался живуч. Святой Уацилла не смог молнией убить, а, где же простому смертному сделать это обыкновенной палкой, хотя и дубовой. То ли выручила старая, залубеневшая от грязи и пота шапка, то ли удар был нанесен вскользь, а только Чора очнулся задолго до того, как хуторяне собрались в погоню за мнимыми абреками.

Он долго не мог понять, что с ним, где он и почему так сильно гудит в голове. Притронулся к лысине — на ней вспухла огромная шишка. А где же папаха? Пошарил руками — вот она. Охая, натянул на голову, попытался встать на дрожащие ноги. Нет, не получается — сил не хватает. Посидел на земле, стараясь припомнить случившееся. «Закурить надо»;— решил он. Повел рукой по газырям — одного крайнего нет. Почему нет? Куда девался газырь с золотым сокровищем? И тут он вспомнил все: и как с Аксаном пил русскую водку в ресторации Мате Губжокова, и как возвращались с ним домой, и как сзади налетел на них одетый в косматую бурку абрек. Лицо у него замотано до самых глаз концами башлыка, а в поднятой руке зажата огромная шашка. Откуда он взялся в здешних краях, этот абрек, и как узнал, в каком газыре лежат золотые серьги?

Ох, как гудит голова, напороться бы тому абреку животом на собственную шашку! Разве можно так бить по голове живого человека из–за каких–то бабских финтифлюшек? Кряхтя, охая и проклиная на все лады ночного грабителя, Чора поднялся, вышел на дорогу. Странно: почему до сих пор не приехали за ним? Неужели Аксану не удалось ускакать, и абрек захватил его вместе с бричкой?

Так рассуждал дважды воскресший из мертвых Чора, с трудом переставляя по дороге рваные дзабырта. Впереди послышались возбужденные голоса и топот множества конских копыт. Словно казачья лава идет на сближение с противником. «Стопчут!» — испугался Чора, увидев приближающихся во весь опор всадников.

* * *

Развеселый праздник — пасха. Денно и нощно звонят-поют колокола, славя свершившееся около двух тысяч лет назад великое чудо: «Христос воскресе из мертвых, смертью смерть поправ». Поют колокола, ликуют люди. Пьют во славу господню вино и водку, катают по лугу крашеные яйца, угощают друг друга чихирем и мясом жареным, последнего крашенка не жалеют — лишь бы угодить дорогому соседу. Вот бы всю жизнь так: дружно да весело!

Но не всем весело в эти солнечные пасхальные дни. Не все поют, смеются и играют в горелки на станичной площади у деревянной церкви. Затуманены грустью-кручиной бирюзовые очи у молодой казачки Ольги Бреховой. Не слышно ее задорного голоса в девичьем хороводе.