— Не дыши на дитю табачищем! — прикрикнула на него повивальная бабка, и ошалевший от счастья отец послушно отпрянул в сторону.
Утром шел на работу, как на праздник. Не удержался, показал язык выдравшемуся из гущи акаций солнцу, сыпнул играющей в «чижика» ребятне горсть медяков — на пряники. Один из малышей вместо благодарности крутнул ему вслед пальцем у собственного виска. «Блажной какой–то», — сказал он по примеру взрослых,
На проспекте Степану встретился пристав. Он был в белом кителе с медалью на груди и в отменном настроении.
— Здравствуйте, Степан э...
— Андреевич, ваше благородие, — подсказал Степан.
Пристав сморщил схожее с царским лицо:
— К чему такая, казенщина, Степан э... Андреевич. Как поживает на новом месте степной цветок? Наши дамы в восторге от вашей жены, господин Орлов. Заходите как–нибудь к нам на чашку чаю.
Тон у пристава покровительственно-отеческий, а глаза холодные, равнодушные, как у японского болванчика.
— У Сона родилась дочь, господин капитан, она не может сейчас ходить по гостям.
Пристав изобразил на своем цареподобном лице улыбку радости.
— Ах вот как! Homo novus [77], поздравляю. Был бы весьма счастлив называться крестным отцом вашей малютки.
— Да разве я мог подумать о такой чести, ваше благородие, — положил Степан руки на грудь. — Да если б я знал, ни за что б не взял крестным отцом нашего хозяина-плотника.
У «их благородия» презрительно дрогнули уголки губ:
— По пословице: «Руби дерево по себе»?
— Нет, по другой: «Зачем украшать лапти бисером?»
С тем и расстались. Один направился в полицейский участок, другой — на хозяйственный двор купца Неведова, что задней стороной выходил на берег Терека.
Но вслед за счастьем пришла беда. Недаром сказано, радость и горе ходят в обнимку.
Заехал как–то к молодым супругам Чора, и до того захотелось Сона съездить с ним в родной хутор — хоть криком кричи: мать-отца повидать, сестренкам, братцу гостинцев отвезти, дочкой похвастаться. Брови у нее черные, кавказские, а глаза серые, кацапские.
Степан отпустил жену, а сердце заныло у него дурным предчувствием. В тот же день прискакал в город Данел. Нашел зятя возле неведовской просорушки:
— Ради бога, ради твоих мертвых, поезжай скорее к ней, твоя дочь умирает!
У Степана оборвалось что–то внутри. В голове зашумело от прихлынувшей крови. Не спрашивая о подробностях, бросился в дом к хозяину, попросил верховую лошадь. Потом уже в дороге спросил тестя, почему не привез с собой больную девочку.
— Нельзя везти, плохая совсем. Мишурат сказала, очень сильная порча.
— В больницу ее надо, к врачу, — затосковал отец, настегивая плеткой коня.
Данел пожал плечами:
— Что врач сделает от порчи? Если Мишурат не поможет, никто не поможет.
Тем временем старая знахарка проводила повторный сеанс лечения своей трехмесячной пациентке, у которой уже посинело личико и от слабости пропал голос.
Вид у старухи ужасный. Она закатила под лоб глаза и вся дрожит, словно в приступе лихорадки. Огромные серьги в ее оттянутых едва не до плеч ушах тоже дрожат. Толстые губы что–то бормочут, тяжелые руки бессильно опущены вдоль массивного туловища. Ей, по-видимому, очень трудно бороться с нечистой силой, вселившейся в это хрупкое существо. Она корчится, кряхтит, обливается жарким потом. Вдруг лекарка резким движением хватает со стола нож и быстро-быстро машет им вначале перед тусклым взором больного ребенка, потом перед светящимися надеждой глазами его матери. У последней от неожиданности вырывается из груди испуганный возглас.
— Хемпа [78]! — заорала колдунья на молодую женщину и так взглянула на нее лупастыми глазищами, что та едва не потеряла сознание.
— Это твои мертвые мстят тебе за то, что ты нарушила священный адат, — прошипела старая ведьма, продолжая держать острие ножа перед грудью трепещущей от ужаса жертвы.
— Что же я такого сделала, нана? — прошептала одними губами Сона.
— Ты отвергла мужчину своего племени и вышла замуж за чужого. Барастыр забирает теперь незаконнорожденного ребенка в Страну мертвых.
— Нет! — крикнула Сона и, подхватив умирающую дочь, прижала к груди. — Я ничем не осквернила памяти умерших предков, им не за что на меня сердиться. Я не хочу, чтобы моя дочь умерла! Не хочу! Не хочу! Не хочу!
Огненный шар завертелся в глазах несчастной матери, тотчас и сакля покачнулась с угла на угол и тоже завертелась вместе с огненным диском —Сона без чувств повалилась на глиняный пол.
* * *
Целую неделю прометалась в нервной горячке больная. А когда пришла в себя и узнала, что ее Наташа уже лежит под могильным холмиком на Ильинском кладбище, зарыдала во весь голос и забилась на постели в приступе отчаяния.
Медленно возвращался румянец на исхудалые щеки. Казалось, не зазеленеть больше прихваченной морозом алыче, не распуститься ей уже никогда нежно-розовыми цветами. Но прошло время. И отогрелось под лучами всеисцеляющей человеческой любви обмороженное горем женское сердце, высохли под ласковым ветром участия и заботы слезы на длинных ресницах, снова, как и прежде, заиграла на румяных щеках улыбка.
— Я подарю тебе сына, хозяин души моей, — сказала Сона мужу однажды, когда тот пришел вечером с работы.
— Ты это хорошо придумала, — обрадовался Степан, — И пусть он будет такой же красивый и умный, как ты.
— Нет, я хочу, чтобы он был сильный и добрый, как мой муж, — возразила Сона, убирая со стола книги и ставя на него приготовленный ужин. — Сейчас Оса приходил, сказал, чтобы ты к Темболату зашел: очень важное дело.
— Мы вместе сходим.
— Нет, наш мужчина, сходи один. Не подобает женщине слушать мужские разговоры. Смотри, какой я батист купила у Марджанова. Правда, красивый? — Сона взмахнула перед глазами мужа цветастой тканью.
«Ну, слава богу, — вздохнул облегченно Степан, — жизнь снова возвратилась к ней».
— А что это ты читаешь? — потянулся он к брошенным на кровать книгам. — Никак, «Анатомию»?
Сона зарделась от смущения.
— Я хочу, ма хур, стать доктором, — сдвинула она к переносице брови. — Я буду лечить маленьких детей, чтобы они не умирали от болезней.
У Степана кольнуло в сердце.
Наскоро поужинав, пошел к Темболату. Под окном его дома стояла запряженная в телегу лошадь. Долговязый, плохо одетый казак подтягивал ремень чересседельника. Рядом стоял Темболат. Увидев Степана, Темболат шагнул навстречу, радостно пробасил:
— Легион имя мое, ибо нас много.
Степан рассмеялся:
— Что это ты по-церковному заговорил? Или в дьячки решил пойти к отцу Феофилу?
— Сейчас узнаешь, — подмигнул ему Темболат. — Знакомься с сим достойным мужем. Он явился к нам вестником радости.
— Да мы вроде знакомы, — подошел Степан к приезжему. Это был тот самый казак, которого он переносил осенью через грязь на Алексеевском проспекте. — Ну, как твое здоровье, Денис, сын казачий?
Денис поморгал светлыми глазами, осклабился:
— Надо же, такая хреновина, — потряс он с чувством протянутую руку. — Мы со Стешей все гутарим промеж себя, где бы тебя разыскать, чтоб яичков али еще чего передать за твою лекарству, а он сам заявился, как Христос на горе Фаворе.
— Неужели помогло? — обрадовался Степан. — Куда же подевался твой рак?
— А шут его знает. Може, он сдох от квашеной капусты, а може, сбег знов в Терек. Вот уж спасибо тебе агромадное за то, что ослобонил от болести. Жаль, рачишки нет с собою... Был бы у меня капитал, я тебе памятник, как тому Пирогову, воздвиг.
— Это кто ж такой?
— Дохтур. Самый лучший в Рассее.