— Это для клиентов, — пояснил Каспер, — все эти цветы. Чтобы они поверили, что современные технологии уничтожили всю мелочность природы и что нет никакой необходимости стариться, если раз в три месяца можно впрыскивать очередную порцию ботокса в мешки под глазами.
— Какое-то не библейское место, — отозвался Франц Фибер.
С крючка за водительским сиденьем Каспер достал две двубортные поварские куртки и протянул одну из них Фиберу.
— Давай не будем слишком уж святыми, — сказал он. — Можем ли мы быть уверены в том, что Богоматерь отказалась бы от подтяжки лица и исправления прикуса? Если бы ей это предложили.
Молодой человек надел куртку. Руки у него заметно дрожали.
Каспер положил руку ему на плечо. Повернул его к себе.
— Подумай о детях. Представь их себе. Родителей рядом нет. Их дом далеко. Вокруг них происходит что-то непонятное. Они беспомощны. Ты слышишь это? Когда я видел ее в последний раз, у нее были следы побоев. Даже вот такие дети на самом деле беспомощны. И они зависят от нас с тобой. Ты чувствуешь это?
Молодой человек сглотнул.
— И кроме них. Тысячи других детей. В таком же состоянии беспомощности. Или еще хуже. И в нас самих. В тебе и во мне. Скрываются два маленьких мальчика. Ты слышишь их? Ты чувствуешь сострадание? Оно — наше топливо. Единственное, что может помочь двигаться дальше. Через всю симфонию.
Франц Фибер смотрел на него. Мгновение это обладало каким-то величием. Как у Кемпфа[48] в медленной части сто девятого опуса. В такой ситуации важно не позволить захлестнуть себя эмоциям. А как-то действовать и повернуть все в другое русло. Как Бетховен. Постараться облагородить сентиментальность.
Каспер подал знак. Фургон тронулся. Каспер опустил стекло.
Из кустов появился человек в темной униформе — под цвет гранита. Каспер махнул рукой, показывая куда-то в глубь автомобиля.
— Там сзади лежит обжигающе горячий кусок мяса. Седло теленка а-ля граф Меттерних. Температура его не должна опуститься ниже шестидесяти градусов, когда оно окажется на столе у Каина. Если вы задержите меня даже на три минуты, то вы конченый человек.
Тропический пейзаж поглотил охранника.
Они прошли через приемную с изогнутыми, словно в зале «Плейель», стенами, через гостиную, звучащую как зал «Мантзиус». Мимо стационара, где важно было очень хорошо прислушаться, чтобы вспомнить, что ты находишься в больнице. Им не встретилось ни одного помещения, не пригодного для записи вашего следующего камерного произведения.
Но стены отражали не камерную музыку. Они отражали замешательство и растерянность людей, которые надеются, но в глубине души не верят, что косметическая клиника может хотя бы на миллиметр приблизить их к тому, что для них так важно.
Они вошли в амфитеатр, на ступеньках перед большим камином лежали или сидели полсотни женщин, все они были в белых халатах.
В дверях, в облаке пара, появилась рыжеволосая женщина с зелеными глазами, в белом халате и с пучком свежих березовых веток в руках, должно быть банщица. Звучание ее было таким очаровательным и авторитетным, что Касперу захотелось, чтобы у него нашлось время и представилась возможность, сняв брюки, попросить ее о двенадцати ударах этим березовым веником.
— Что вы тут делаете? — спросила женщина.
— Наслаждаемся акустикой, — ответил Каспер. — Я всей душой болею за бедных. Но мои уши любят палисандр. И высокие потолки.
— Вы находитесь в женском отделении.
— Мы здесь по долгу службы. А свою сексуальность мы оставили за дверью.
Он услышал, как звучание ее смягчилось.
— Она не очень-то слушается, — сказала она. — Ваша сексуальность. Какая-то ее часть все равно просачивается.
Каспер протянул ей тот поднос, который он прихватил с собой из машины.
— Возьмите канапе. Забудьте про диетический корм для кроликов. Положитесь на естественную регуляцию аппетита.
Женщина взяла один из маленьких медальонов из слоеного теста. Каспер предложил канапе сидящим поблизости.
— А где же Каин?
— Хайди сейчас будет его стричь.
Каспер проследил за ее взглядом. Сквозь большое стекло ему было видно веранду, построенную на гранитной платформе, которая, казалось, парила в воздухе. За стеклом он увидел зеленые растения и парикмахерские кресла. В одном из кресел сидел человек.
Каспер наклонился к рыжеволосой женщине:
— Может быть, кто-то и скажет, что возникшее между нами взаимопонимание, которое, возможно, станет началом долгой дружбы, не следует опошлять деньгами. Я с этим не согласен. Несколько купюр вполне могут стать прочувствованным аккомпанементом к естественному созвучию сердец.
Он протянул женщине четыре тысячекроновых купюры.
— Хорошо бы задержать Хайди на какие-нибудь десять минут. Мы с Каином ходили вместе в школу танцев. Светлые воспоминания. Нам хотелось бы с глазу на глаз минут десять повспоминать прошлое. Он всегда танцевал за даму.
Женщина сложила купюры.
— Вы заглянете на обратном пути?
Каспер посмотрел на Фибера. Лицо молодого человека было покрыто тонким слоем пота. Возможно, причиной тому был пар из банного отделения.
Тайна любви отчасти состоит в умении сосредоточиться и добровольном самоограничении.
— В следующей инкарнации, — ответил он.
Он посмотрел на женщин. Акустика в зале была как в миниатюрном варианте зала Карла Нильсена. Звук пятидесяти женщин был словно нежное прикосновение теплого ветра. Он мог обратиться к ним, не повышая голоса.
— Сердце каждого человека излучает звуковое поле, — произнес он. — Оно звучит восхитительно, к сожалению, мы сами его приглушаем. В настоящее мгновение вы звучите великолепно. Среди вас нет ни одной, ради которой мы с Францем не были бы готовы нарушить монашеский обет и увезти вас к себе домой. Если бы вы только прислушивались по десять минут каждый день. К своему сердцу. Снимая то напряжение, которое мешает распространению звуковых волн. Черт возьми, вы бы зазвучали как Бах.
Женщины уставились на него. Он поставил поднос с канапе на ступеньку. Снял поварской колпак. Поклонился. И пятясь, вышел за дверь.
Франц последовал за ним. Голос его дрожал.
— У нас есть цель. Мы должны спасти детей. Мы незаконно проникли внутрь. А ты ведешь себя как чокнутый.
Они прошли через концертное помещение, где стоял «Стейнвей». Зимний сад был прямо перед ними.
— Подожди снаружи, — сказал Каспер. — На случай, если женщины последуют за нами.
Он вошел в помещение. Все стены в нем были стеклянными. В самом конце, за стеной, виднелся бассейн, светящийся, словно голубой драгоценный камень. Дальше, за бассейном, был обрыв метров в тридцать — вниз к огням Торбэка. За огнями сверкало море. Кас-пер задернул длинные белые занавески на окнах.
Человек в кресле смотрел не на вид за окном, он сидел лицом к собственному отражению в высоком зеркале. Он был в белом халате, кожа его все еще горела после сауны.
На полочке под зеркалом Каспер нашел парикмахерские ножницы и гребенку.
Глаза человека в зеркале остановились на Каспере. Отметили белую куртку. Интерес в глазах погас.
Вот так-то мы, люди, и ошибаемся. Мы не замечаем по-настоящему неожиданного, когда оно предстает перед нами переодетое в будничное платье.
— Хайди запаздывает на несколько минут, — сказал Каспер.
И встал у него за спиной.
Он был возраста Каспера. У него было тело атлета. Или циркового артиста.
Тем концом гребенки, на котором были большие зубья, Каспер поднял волосы у него на затылке. Так, что тому не было видно в зеркале. И состриг клок волос прямо у самой кожи.
Он приоткрыл свой слух, чтобы услышать этого человека.
Он услышал его отношение к материальному миру. Глубокие тона, те частоты, которые и приводят в движение физические объекты.
Он услышал деньги — больше, чем он когда-либо слышал. Он услышал дома. Машины. Услышал будущее. Золотые экономические возможности.