Выбрать главу

— Значит, ты помнишь? — расплывается Килиан в довольной улыбке. — А я думал, ты так меня и не заметила…

На самом деле, я совсем не помню Килиана Нортхоффа, зато четыре порции карамельного мороженого хорошо отложились в моей памяти — четыре порции мороженого и приторная улыбка Бабетты, которая в компании другой молодежи оккупировала половину нашего кафе. Я тогда едва поспевала обслуживать их компанию, мечтая, чтобы они поскорее убрались восвояси…

— Привет, Килиан… Привет, Ева, — Бабетта чмокает парня в щеку, а меня награждает воздушным поцелуем. — Что вы тут делаете? Прогуливаетесь? — а сама косит на мою перебинтованную ногу.

— Просто болтаем, — отвечает ей Килиан, не замечая натянутости между нами. — И я, так сказать, заглаживаю перед Евой вину за неудачное знакомство…Едва не сбил ее на мотоцикле.

По лицу Бабетты явственно проносится мысль о том, что лучше бы он меня и вовсе задавил насмерть, но вслух она говорит обратное:

— Как хорошо, что все так хорошо закончилось. — А потом уже Килиану: — Заглянешь сегодня? У меня снова стартер барахлит.

В этот момент я понимаю причину ее недовольства мной: да она ведь влюблена в этого парня с ямочками на щеках и банально ревнует… Я даже рада, что дело не в личной антипатии.

Мы еще немного болтаем, пока Бабетта не уходит, одаривая меня убийственными взглядами, а потом Килиан, в свою очередь, отвозит меня домой.

И уже на следующий день, едва я успеваю накормить фрау Штайн обедом, за окном тормозит все тот же черный байк, а следом раздается звонок в дверь… Старушка смотрит на меня с затаенным любопытством.

— Это Килиан, мой новый знакомый, — решаюсь пояснить я и иду открывать дверь.

— Что ты здесь делаешь? Сегодня даже не суббота…

— Я знаю, — он заразительно мне улыбается и выхватывает из-за спины огромный букет цветов. — Тебе нравятся гортензии? Я подумал, они выглядят достаточно симпатично, чтобы покорить твое сердце. — И протягивает их мне.

Я принимаю подношение с благодарностью, хотя и не без внутреннего напряжения: он что же, влюбился в меня? Быть такого не может.

— Прекрасные цветы. Спасибо!

— Это тебе спасибо… — И чмокает меня в щеку.

У меня потом полдня горело лицо: надеюсь, после клубничного подношения он не станет целовать меня в губы?! Даже не знаю, что мне со всем этим делать.

— Где мои цветы? — недоумеваю я вечером, когда собираюсь было отбыть домой. Патрик как раз взбивает яйца для омлета… и выглядит абсолютно невозмутимым, когда преспокойно пожимает плечами, мол, ничего об этом не знаю. Врет — вижу по глазам, которые упорно избегают меня. — Отойди! — оттесняю его в сторону и заглядываю в мусорное ведро. Так и есть: мои гортензии, поникшие и несчастные, лежат прямо посреди скорлупы от разбитых яиц… — И что все это значит? — только и осведомляюсь я, упирая руки в бока. — Зачем ты выкинул их в ведро?

Патрик наконец поднимает на меня глаза и говорит:

— Ты ведь сама намедни говорила, что терпеть не можешь гортензий…

— Ничего подобного я не говорила!

— Правда? — весьма правдоподобно удивляется он. — Наверное кто-то другой говорил… Прости.

Я вынимаю букет из ведра и расправляю измятые листья.

— Тебя сегодня опять подвезут? — как бы между прочим интересуется он.

— Не думаю… А что?

Он откладывает вилку в сторону и произносит:

— Слушай, Ева, я тут подумал, зачем тебе каждый день мотаться на другой конец города, когда у меня есть квартирка над гаражом, — мужчина смущенно потирает покрытые щетиной щеки. — Я раньше сам в ней жил, но после того, как мама… сама понимаешь… теперь она пустует, и ты могла бы…

— Квартира над гаражом? — переспрашиваю я, ощущая глухие удары крови в ушах. Он сказал, квартира над гаражом… Та самая! Как же мне хотелось ее увидеть… и вот, могу.

— Да, она небольшая, но уютная. Для тебя в самый раз… Хочешь посмотреть?

Цветы забыты… Кладу их на столешницу и утвердительно киваю. Патрик выуживает из шкафчика нужный нам ключ и ведет меня в то самое место, с которым у меня связаны самые болезненные и приятные воспоминания одновременно.

… Вспоминаю, как меня тащили прочь от дверей этого дома, захлебывающуюся слезами и своим детским, непреходящим горем, изливаемом в них, вспоминаю, как блестели глаза Патрика и как смотрела на меня фрау Штайн, холодно и с опаской, словно я была диким животным, готовым вот-вот наброситься на них с сыном. Вспоминаю ее пальцы на его руке, упреждающие беду пальцы…

Мы входим в гостиную, в ту самую, в которой мы с Патриком беседовали той ночью после моего побега, а вот и тот самый диван… Это словно удесятеренное в сотню раз чувство дежавю, от которого щемит сердце. Тот самый диван…