На сцену вышел Анатолий Яковлевич. Чечек не могла уловить, что он говорит. И, хотя все время ждала, что ее позовут, все-таки вздрогнула, когда услышала свое имя.
Они вышли все трое. И здесь, у алого знамени, в присутствии всех пионеров, они произнесли свое торжественное пионерское обещание:
— Я, юный пионер Советского Союза, перед лицом своих товарищей торжественно обещаю быть верным заветам Ленина.
Зал замер.
Слова эти прозвучали как большая клятва, которой человек изменить не может.
Голос Чечек чуть-чуть звенел и дрожал. Евдокия Ивановна, глядя на ее побледневшее лицо, не вытерпела: слезы подступили у нее к глазам.
— Дети, дети мои! — шептала она, плача и улыбаясь. — Ах, дети, дети!..
Сзади тоже кто-то вздыхал: эти пионерские клятвы растрогали взрослых людей до слез.
Старшая вожатая приняла торжественное обещание и, подойдя к Чечек — она стояла первой, — повязала ей пионерский галстук.
А когда все окончилось и вожатая поздравила их, Чечек в первый раз отдала пионерский салют. И тут ей показалось, что она как-то сразу выросла, сразу стала большая.
Вечер был такой веселый, такой радостный, какого никогда не было в жизни Чечек. Подруги поздравляли ее, обнимали, тормошили. А она все поправляла галстук и все беспокоилась, что его сомнут. Увидев Костю, она подбежала к нему:
— Кенскин!.. — и, еще раз расправив галстук, остановилась перед ним, вся сияющая от радости, и отдала салют.
Костя улыбнулся.
Ему хотелось сказать: «Вот напыжилась! Эх ты, бурундук!» Но он понял, что сейчас так с ней разговаривать нельзя.
— Поздравляю тебя, Чечек! — сказал он. — Вот бы Яжнай был сейчас, а?
— Да, Яжная нету!.. — вздохнула Чечек. — Если бы Яжнай был! Э-э, если бы Яжнай был! И мать была бы! И отец был бы! И бабушка… — Но тут же снова заблестела глазами. — А твоя матушка не ушла, Кенскин?
— Да как же я уйду! В такой-то день да уйду! — Евдокия Ивановна пробиралась к ним из дальнего конца зала.
Чечек бросилась к ней, и они крепко обнялись.
— Сегодня ночевать ко мне пойдешь, — сказала Евдокия Ивановна. — Пускай же и наш отец посмотрит на новую пионерку!
Чечек взглянула ей в лицо своими влажными глазами и снова уткнулась в ее розовую кофточку.
Школьники выходили на сцену, читали стихи, пели, танцевали. Чечек, сидя рядом с Маей и Лидой Корольковой, с удовольствием смотрела и слушала и громче всех хлопала в ладоши. И все-таки та радость, которая томила ее, не находила выхода. Чечек хотелось бы самой петь, плясать или вскочить на лошадь и поскакать куда-нибудь навстречу ветру.
Она встала и тихонько выбралась из зала. Пройдя мимо пустых классов, она вышла на заднее крыльцо постоять под ночным небом, послушать дождь, посмотреть на черные конусы гор. Но когда вышла, то удивилась: дождя не было и, как часто бывает в Горном Алтае, погода внезапно изменилась. Куда-то умчались холодные тучи, с гор тянуло запахом цветущей лиственницы, небо искрилось от звезд. Чистые, омытые дождем звезды переливались, мерцали и словно затевали там, наверху, какую-то таинственную безмолвную игру. Они словно тоже радовались празднику пионерки Чечек.
Чечек счастливо вздохнула и улыбнулась: вот какие дни бывают иногда в жизни человека!
Наступал конец учебного года. Приближались экзамены. Школьники на уроках стали более сосредоточенными. Даже самые большие ленивцы и шалуны притихли и призадумались над своими отметками.
Костя занимался очень много и серьезно. Он уже твердо знал, чего хочет в жизни: он хочет сажать сады. И он обдумывал заявление, которое подаст в Барнаульский плодово-ягодный техникум. Все было решено, и все было хорошо.
Но иногда налетали откуда-то минуты волнения и чуть-чуть расстраивали его светлый душевный мир. То вдруг выйдет он в коридор во время перемены и будто в первый раз увидит давно знакомые желтоватые бревенчатые стены с трещинами и сучками, широкие белые рамы, подоконники, уставленные цветами — многие из этих цветов были выращены им самим, — и вдруг что-то слегка схватит за сердце. То зайдет после занятий в сад прополоть траву — и остановится и глядит кругом: на молодые деревца, на крышу школы, осененную кленами, на прекрасную Чейнеш-Кая — и не знает, что такое происходит с ним… А потом понял: «Это все прощается со мной — вот что! И это я сам прощаюсь!..»
Но Костя не давал этим минутам надолго захватывать сердце.
«Ничего, — говорил он сам себе, — ничего. Хватит! Работать надо».