Руки отогрелись снаружи, но не изнутри. Он потер одну о другую, сделал глубокий вдох, потом медленно выдохнул и заглушил двигатель.
— Давайте помолимся. Отец небесный, мы передаем души наши в руки Твои и благодарим Тебя за то, что Ты дал нам вместе с Ингве, ныне покойным. Укрепи и утешь тех, кто пребывает в горе от потери. Помоги нам жить в мире с Тобой, чтобы и мы когда-нибудь ушли отсюда с миром, с Господом нашим, Иисусом Христом, Твоим сыном. Аминь. А теперь послушаем слова Господни.
Он посмотрел на немногочисленное собрание, стоящее в ногах у гроба. До их появления он закатил гроб в часовню, зажег белые поминальные свечи, снял крышку и отвязал подбородок. В сложенных руках мертвого мальчика теперь лежала роза на длинном стебле, и в облике матери при первой встрече с сыном, облаченным в саван, ничто не напоминало о вчерашней истерике. Зайдя в часовню, она подошла к гробу с выражением большого горя на лице и неотрывно смотрела на голову мальчика на фоне белого шелка. Закостеневшими пальцами она дотронулась до обоих век, чтобы почувствовать их смертельную неподвижность и наконец поверить в нее.
Маргидо сидел молча и ждал реакции. Эти моменты он от всей души ненавидел, он их никогда не контролировал, люди реагировали так по-разному. Кто-то вообще не показывал своих чувств, кто-то демонстрировал их слишком бурно, некоторые иногда даже истерически смеялись или бубнили себе под нос комментарии, а иногда он сталкивался и с яростью — чаще при скоропостижной кончине.
Она же просто положила руку мальчику на лоб, будто хотела его согреть. Холод покойника, привезенного из морга, действовал на многих очень плохо, но она не убирала руку довольно долго, стояла молча, без слез, только слегка дрожала. Сестры, с красными блестящими лицами, прижались друг к другу. Отец и его сестра стояли как вкопанные с ничего не выражающими лицами. Видимо, их так воспитали, подумал Маргидо. А когда началась служба, мать мальчика села на стул у стены. Она сидела совершенно одна, склонив голову.
Господь мой — пастырь, дарует мне все. Я покоюсь на зеленых пажитях; Он ведет меня к воде, где я могу отдохнуть и набраться сил. Именем своим ведет Он меня праведными путями. И хотя я схожу в царство теней, ничто меня не страшит. Ибо Ты со мной. Твоя сума и Твой посох мне утешение…
Когда он дошел до благословления, в часовне настала полная тишина. Больше никто не плакал, все погрузились в себя, они собственными глазами видели его мертвым, а ведь еще только вчера он разговаривал, и двигался, и был полон жизни. Казалось, смерть отметила их клеймом, и всякое притворство сошло на нет.
— Господь милосердный, Иисус Христос, Божья любовь и Святой Дух да пребудут с вами.
Маргидо накрыл лицо мальчика покрывалом, а затем они с отцом закрыли гроб. Крышка точно опустилась на место, как всегда.
— Вы поможете ее привинтить?
Он перевел взгляд с одного лица на другое. Мать по-прежнему сгорбившись сидела на стуле у стены и не реагировала. Отец опустил взгляд в пол, может быть, он думал о снегопаде и надеялся, что сосед не расчистил двор за него, и тогда ему не придется сразу же заходить в дом. Но сестры кивнули и взяли по два болта каждая, Маргидо показал им, как их завинчивать под углом. В помещении было невероятно тихо. Свечи горели двумя неподвижными столпами, было в них какое-то порой выводившее Маргидо из себя равнодушие.
Когда он уже в одиночестве закатывал гроб обратно в морг, там появился и десятый покойник, морг был забит до отказа.
Он погасил свечи, поплевав на пальцы и аккуратно прижав ими каждый фитиль. Запах только что затушенных свечей раздражал его неимоверно, даже больше запаха срезанных цветов. Но вкус лжи во рту становился все слабее с каждыми похоронами.
Родственники всегда верили его словам, да у них и не было причин не верить. И в очередной раз он ловил себя на том, что эффект от его слов был одинаков, верит он сам себе или нет. Он не покоился на зеленых пажитях. Но при этом он и не врал, просто сам больше не верил собственным обещаниям. Этот аргумент его немного успокаивал. Это ведь просто слова.
И тем не менее, привкус лжи еще оставался.
Он сидел у себя, как и в предыдущий вечер, и в этот момент, часов в одиннадцать, зазвонил телефон. Он подумал о том же, о чем думал накануне. «Надеюсь, это старик, умерший в своей постели, а не авария какая случилась». И все равно после двух прошедших дней у него не было сил на еще одну смерть, и он уже собирался переадресовать звонившего в другое бюро. Он съел бутерброд с сыром, поджаренный на сковородке под крышкой, принял душ, побрил затылок, подрезал машинкой волосы в ушах и в носу, надел халат и смотрел передачу о поголовье высокогорных росомах, вяло пролистывая газеты.