Выбрать главу

И вдруг весной на третьем году войны в поселке появился Петик. Был он в узеньких плисовых брючках, в каком-то старомодном пиджачке, из верхнего кармана которого свисал серебряный брелок часов. Все это без всяких слов говорило, что Петик, несмотря на невзгоды войны, добился определенных жизненных успехов. Да и сам Петик не скрывал этого. При первой же встрече с Викой он сказал, что работал в парикмахерской в самом Киеве. Там он брил и стриг разных немецких генералов и теперь обладает достаточным капиталом, чтобы открыть собственную парикмахерскую и даже нанять мастеров. Вика сощурила глаза и, несмотря на то, что они не виделись два года, заявила, что спешит домой, и ушла, не протянув на прощанье руки. Но такое пренебрежение, кажется, не задело Петика. Наоборот, на его лице светилась радость, и можно было подумать, что гордая Вика наговорила ему множество самых нежных слов.

В тот же день Петик пошел на станцию, в немецкую комендатуру. Ожидая приема, молодой коммерсант держал в потной руке справку с самой настоящей тюремной печатью. И когда парня пустили к коменданту, он рассказал ему о своем тюремном заключении при большевиках. Толстый немец с хорошо выбритым лицом разглядывал справку Петика.

— Из тюрьмы? — спросил он. — Пойдешь в полицию. Петик побледнел и не знал, что ответить.

— Я мастер, парикмахерскую хочу открыть, — промолвил он наконец.

Комендант с любопытством посмотрел на Петиковы узенькие брючки, на серебряный брелок.

— А при чем тут тюрьма? — ткнул он пальцем в справку.

— Я парикмахерскую сжег! — видя, что дело идет на лад, в каком-то вдохновении выпалил Петик.

— А зачем сжигать парикмахерскую? — На лице немца отразилось самое настоящее удивление.

— Я украл одеколон! — лил на себя помои Петик.

После этих слов лицо коменданта просветлело. Он наконец понял Петика.

— Теперь ты не будешь воровать одеколон и поджигать парикмахерскую, — похлопал Петика по плечу комендант. — Одеколон будет свой собственный, а своего не сжигают и не крадут.

Через два дня после этого разговора на зеленой будке, где когда-то Вика продавала газеты, появилась вывеска с надписью: «Парикмахерская». Вверху надпись была сделана по-немецки большими буквами, а внизу еле заметно на том языке, которым пользовался сам Петик. Надпись коменданту, видно, понравилась, он опять похлопал молодого коммерсанта по плечу, угостив при этом сигаретой.

С утра в дверях новой парикмахерской, надев белоснежный халат, стоял Петик. Бороды и волосы за два года его отсутствия здорово отросли, так что работы хватало. Немцы и полицейские обслуживались вне очереди. Этого правила молодой хозяин парикмахерской держался неуклонно, за что, если говорить по правде, его не очень уважали другие клиенты. Но все это, должно быть, не очень волновало Петика. Мастеров, которых молодой коммерсант собирался нанять, пока что не было. А если бы и нанял их Петик, то еще неизвестно, где бы они разместились. Крохотная будка, с одним стулом, столиком и изрядно потрескавшимся зеркалом, мало походила на тот салон, которым похвалялся Петик.

И все же у молодого хозяина появились подчиненные. Станционная уборщица Мальвина за двадцать марок в месяц согласилась стирать салфетки, халат и мыть пол. Безработный телеграфист Сила Прохорович, которому лет двадцать назад поездом отрезало ногу, взялся за такую же плату греть и подавать воду. Одним словом, Петик имел все основания быть довольным. На стене его парикмахерской висел самый настоящий патент, где черным по белому было написано, что хозяином парикмахерской является именно он, Петик. С теткой Мальвиной и Силой Прохоровичем Петик поддерживал строго официальные отношения. Пусть не забывают, что хозяин здесь он. И только с Викой дела были совсем плохи. Она даже не замечала Петика, когда проходила мимо парикмахерской.

Петик все это видел и почему-то не сердился на Вику. Лицо его светлело, когда девушка проходила по улице, умышленно отворачиваясь от него, а он провожал ее по-прежнему дружеским взглядом. Кто знает, о чем думал в такие минуты Петик, какие планы лелеял в своей душе.

Петик любил смотреть в открытое окно на железную дорогу, по которой мчались на восток немецкие поезда. Они везли орудия, танки, солдат. Иной раз вагоны были наглухо закрыты, и нельзя было догадаться, что там внутри. Но известно, раз поезда мчатся на фронт, то везут они не дрова. Даже здесь, на небольшой станции, в глубоком немецком тылу, чувствовалось, что где-то далеко идет война. Но про войну Петик говорить не любил. А если про нее заговаривали клиенты, в том числе полицейские и немцы, он молчал как рыба. Война его не касалась. Он делал дело и ничего больше на свете знать не хотел.