Тощий Мемед нигде не мог найти укрытия. Голодный, с ребенком на руках, он скитался по горам. Несколько раз он попадался в ловушку капитана Фарука, но спасался из нее. И все благодаря Керимоглу. Керимоглу доставал Мемеду патроны, хлеб и деньги. Деньги, которые собирали крестьяне деревни Вайвай, тоже передавались через Керимоглу. Керимоглу, как и Коджа Осман, с нетерпением ждал амнистии.
Но жители Деирменолука, да и всех деревень на равнине Дикенли, не были довольны. Они знали, что принесет им амнистия: как только Тощий Мемед спустится с гор, в деревню вернется Абди-aгa. Крестьяне были встревожены. «Что такое амнистия? — размышляли они. — Настоящий разбойник должен оставаться в горах. Будь мы на месте Мемеда, мы не спустились бы вниз. Ведь он станет обыкновенным крестьянином, как и мы, а что в этом хорошего? А так все его боятся».
XXXVI
— Ты слышал, Мемед? — спросил Хромой Али.
— Нет, не слышал, — улыбнулся Мемед.
— Что же ты? Хорош…
— Клянусь аллахом.
— Тогда слушай.
— Говори быстрей.
— Помнишь, я приводил к тебе Коджу Османа в долину Чичекли? Али Саиб-бей приехал из Анкары и сказал, что в день праздника будет объявлена амнистия. Узнав об этом, Коджа Осман собрал крестьян, и они решили пригласить тебя жить в их деревне. Крестьяне одобрили мысль Коджи Османа и просят тебя приехать. Тебе купили участок земли в сто дёнюмоз. Сам Коджа выбрал его. Они и дом строят тебе. Коджа Осман уверен, что Али Саиб-бен не врет. «Пусть бережет себя, — сказал Коджа. — Передай ему: известие об амнистии я сам привезу моему соколу». А как твои дела?
— Мне нет житья от капитана. Он бросил всех разбойников и преследует только меня, — сказал Мемед. — Уже десять раз натыкался на него. Теперь, пан или пропал, убью его при первой же встрече.
— Ты брось это: ведь будет амнистия.
— А я решил убить.
— Не делай этого. Потерпи немного.
Хромой ушел.
Услышав об амнистии, Хатче по ночам не смыкала глаз ОТ радости.
Земля в Алаяре — красная, как кровь, как разрезанный арбуз.
Вот уже третий день беглецы скрывались в Алаяре. И хотя капитан Фарук ястребом кружился над их головой, они были счастливы и пели песни. Мальчика назвали Мемедом.
Маленький Мемед слышал в эти дни прекрасные колыбельные песни. Хатче играла с ним, высоко подбрасывая его на руках.
— Тетушка Ираз, — говорила Хатче, — ты только погляди на дела аллаха. Мы просили тридцать дёнюмов, а аллах послал нам сто, да еще дом.
Хатче дурачилась, шутила, как ребенок.
— Ох, Мемед, скоро будет амнистия, — говорила она Мемеду. — У нас есть земля и дом. Почему ты не радуешься? Да улыбнись же!
Мемед только горько усмехался.
На рассвете капитан Фарук с жандармами окружил их.
— Эй, Тощий Мемед! Я не Асым Чавуш, — кричал капитан. — Одумайся!
Мемед не отвечал. Он уже знал, как вырваться из рук жандармов, и беспорядочно стрелял. С наступлением ночи надо было прорваться сквозь кольцо и бежать. Ираз стреляла лучше опытного разбойника. Она одна в течение трех дней могла бы сдерживать жандармов. Капитан Фарук рассвирепел. Один мужчина, женщина и ребенок — черт знает что!
— Ты не уйдешь от меня! — кричал он Мемеду.
Мемед решил убить капитана. Он подкрался как можно ближе к жандармам. Впервые Мемед был так неосторожен.
— Я погибла, — услышал он вдруг позади себя голос Хатче.
Мемед замер на месте. Мгновение — и он забросал жандармов гранатами.
Потом вернулся назад и подбежал к Хатче. Она лежала без всяких признаков жизни. На лице ее застыла улыбка, рядом лежал ребенок.
Мемед словно обезумел. Он начал беспрерывно стрелять и бросать гранаты. Ему помогала Ираз.
Капитан был ранен. Жандармы не выдержали и стали отступать.
Ираз рыдала над телом Хатче. На лице у нее было написано такое же отчаяние, как тогда, когда ее впервые втолкнули в тюремную камеру.
Мемед сидел, положив винтовку на колени, и горько плакал. Ираз подняла голову. Высоко в небе летела стая журавлей.
Кровь Хатче оросила красную землю Алаяра.
Заплакал ребенок. Мемед поднял его и прижал к груди.
Пытаясь успокоить малыша, он ходил и пел колыбельную песню.
— Я пойду в эту деревню, попрошу, чтобы похоронили Хатче, — прервала его Ираз.
Ираз ушла. А Мемед долго еще стоял с ребенком на руках и неподвижным взглядом смотрел на Хатче.