Что-то треснуло над «Храмом Сатаны», и оттуда к черному небу, раздвигая сырую темень, взлетели огненные красные шары, заливая лес фотографическим светом.
Началась месса.
— Отступите в тень, — приказал мне собеседник. — Вы слишком на виду.
Он был в синем хитоне с нашивками низших степеней, а лицо — хищное, крючковатое, птичье.
— Так вы демиург? — спросил я.
— Не перебивайте. Трисмегист усиленно собирает мозаику. Цитирую: «Нострадамуса можно установить путем прямого экстрасенсорного контакта по биографическим признакам». Принцип «слепого адресата». Расшифровка принципа неизвестна. — Демиург перевел дыхание. — Еще раз подчеркиваю: сорок второй год, леса под Минском. Все. Теперь вопросы.
— Один вопрос, — сказал я. — Почему вы решили передать эти сведения?
— Вы не поймете.
— А все же?
Демиург сморщил резко заостренный нос.
— Меньше боли, меньше невыносимого суицида, меньше смертельной правды — некоторое оздоровляющее начало, это как лекарство. Истина убивает… — Он раздраженно отмахнулся рукой. — Хватит. Следующая встреча — на Святую Вальпургию. Раньше мне не вырваться. У ухожу первый, не пытайтесь выяснить мое имя — вы все погубите…
Опять вспыхнуло, и шары затрещали. Когтистая лапа сатаны давила их в небе. Я увидел, что демиург повернулся, но почему-то не уходит, — он стоял странно покачиваясь, будто пьяный, а потом упал лицом вперед, и хитон его задрался, обнажив мускулистые ноги в плетеных римских сандалиях, какие обязан носить каждый посвященный. Я нагнулся над ним и попытался поднять. Зрачки его закатились. Он был мертв.
От леса, от сплетенных пурпурных теней, отделился Бьеклин с пистолетом в руке и тоже посмотрел, — собирая в мелкие складки кожу вокруг глазниц.
— А ведь я даже не успел выстрелить, — растерянно сказал он.
6. В ЛЕСАХ ПОД МИНСКОМ
Гауптштурмфюрер похлопывал стеком по черному сияющему голенищу.
— Хильпе! Вы уверены, что за ночь ни одна собака не выскочила из этой паршивой деревни?
— Так точно, господин гауптштурмфюрер! Я лично проверял караулы.
Староста, мнущий картуз поодаль, подтверждая, затряс клочковатой, сильно загорелой яйцеобразной головой.
— Нихт, нихт… Все по хатам…
— Что он бормочет?
Он говорит, что все жители деревни на месте, господин гауптштурмфюрер!
— Смотрите, Хильпе, вы головой отвечаете за секретность операции.
— Так точно, господин гауптштурмфюрер!
Маленький полный Хильпе тянулся на носках, но едва доставал до подбородка офицеру СС.
— Вы двинетесь через час после нас. Направление — деревня Горелое. Там ссадите людей, скрытно выйдете к Мокрому Логу и займете позиции на краю леса, перекрыв выход из болот. У вас будет три пулемета. Кажется, вам что-то неясно, Хильпе?
— Болото непроходимо, господин гауптштурмфюрер, — низенький Хильпе даже взмок от того, что приходилось возражать начальству. Но гауптштурмфюрер благосклонно кивнул.
— Правильно, Хильпе. Непроходимо. Именно поэтому Федор поведет свой отряд туда.
— Есть там тропки, герр комендант, — подобострастно сказал староста, напряженно прислушивающийся к гортанным звукам чужой речи. — На карте оно, правда что не того, а тропки есть, — местные ходят… Проведем вас, можете не сомневаться…
— Ваша задача, Хильпе, сдерживать партизан до тех пор, пока не подойду я с двумя ротами. Мы прихлопнем Федора на окраине болот. — Гауптштурмфюрер поднял одутловатое с прозеленью бессонницы лицо к озаренным верхушкам берез и длинно вдохнул прохладу хрящеватым носом. — Какое утро, Хильпе! Да у вас тут просто санаторий… Перед выходом деревню сжечь!
— Слушаюсь, господин гауптштурмфюрер!
Утро в самом деле было чудесное и, когда машины, скрежеща на проваленной дороге, пятнистыми тушами зарылись в лес, то солнце уже вытекло из горизонта и теплое туманное золото его обволокло воздух. Вспыхнули сухие иглы на соснах. Загомонили птицы. Пестрая сорока, выдравшись из ветвей, уселась на самую макушку и заверещала, напрягая все свои мелкие силы. Связной отряда, примостившийся в развилке могучих лап, вздрогнул и чуть не выронил бинокль.
— Тьфу ты, зараза! — в сердцах сказал он.
Отсюда, со всхолмленной высоты, грузовики казались безобидными навозными жуками, которые едва-едва скребут лапами по желтой глине. Но за ними в хрупкую и прозрачную сентябрьскую голубизну поднимался черный столб дыма.
— Что делают!
Обдирая колени, связной скатился вниз и побежал по хвойному склону в распадок — там его ждала лошадь. Через полчаса — охлюпкой, подпрыгивая на острой спице — он ворвался на поляну в красном сосновом бору и, бросив поводья, растягивая губы вдоль десен, соскочил у бревенчатой землянки.
— Пропусти к командиру!
— А зачем тебе командир?
— Говорю: пропусти — срочное донесение…
И когда вышел коренастый бородатый человек, одергивающий гимнастерку за широким ремнем, то связной фыркнул, как кот, — одной фразой:
— Идут, товарищ командир, четыре грузовика на Горелое, сам видел, деревню подожгли, сволочи…
Командир задумчиво, будто не видя его потное, взъерошенное, возбужденное лицо, кивнул: — Хорошо, отдыхай, — и вернулся в землянку, где мигала редкими хлопьями коптилка на стене, а посередине, отъединенный пустым пространством, горбился на шершавой табуретке человек в изжеванном городском костюме:
— Как выглядит этот офицер?
— Гауптштурмфюрер Лемберг? — высокого роста, бледный, худощавый, отечный, волосы белые, неприятно щурится все время, — сразу же, не задумываясь, ответил человек. — Хильпе, комендант, — низенький, толстый, суетливый, подстрижен бобриком…
— Ну, коменданта он мог видеть в Ромниках, — сказал привалившийся в углу комиссар. Поправил ватник на ознобленных плечах и отхлебнул ржавый брусничный чай из помятой кружки.
— А староста? — спросил командир.
Человек на табуретке опустил набрякшие веки. Он опять до осязания зримо увидел продолговатую тесную комнату, в неживом полумраке которой угадывались комод и громоздкий шкаф, а на вешалке подолами и рукавами теснилась одежда. Он никогда раньше не видел этой комнаты. Он мог бы поручиться. Шаркнула дверь — неуверенно, как больная, появилась женщина, закутанная до самых глаз в толстый платок, подошла к окну и не сразу, несколькими слабыми движениями отдернула плюшевые шторы. Проступил серый тревожный отсвет, крест-накрест перечеркнутый полосками бумаги. А за ними город, — город и река в гранитных берегах, подернутая шлепаньем дождя.
— Что с вами, Денисов?
Он очнулся.
— Извините, я не спал трое суток… Староста — лет пятидесяти, среднего роста, почти лысый, на голове — клочья бумажные, очень темное лицо, щербатый, все время улыбается, облизывает губы…
— Дорофеев это, больше некому, — определил комиссар. — Увертливый, сволочь, никак до него не дотянуться.
— Ты вот скажи: проведет твой Дорофеев сотню человек через болота или не проведет? — спросил командир.