Положив под головы винтовки, мы расположились вокруг костра. Один из нас стал на часы чуть поодаль, в темной чаще леса. Нас мучили голод и жажда. Вот уже два дня минуло с тех пор, как советские войска пошли в наступление, и за все это время мы ничего не ели и не пили. Но волнения этих дней и усталость взяли свое, и я задремал. Сквозь сон я слышал стоны Гицэ Гини, шепот Митрицэ Бэлаша и Думитраке. Они беспокоились об ушедших за водой солдатах. Может быть, они заблудились, а может, наткнулись на немцев — ведь те тоже наводнили леса, бежав из-под Тигины и Васлуя в направлении гор…
Я так крепко спал, что на рассвете проснулся на том же боку. Под густой листвой дуба было тепло. Костер, горевший всю ночь, уже еле теплился. Раскаленные угли подернулись сизой шапкой пепла. Около костра спокойно сидели Митрицэ Бэлаша и Думитраке Быркэ. Дотлевавшие угли, то вспыхивая, то угасая, бросали на их лица кроваво-красные блики. Рядом с ними лицом к огню лежал Гицэ Гиня. Не открывая глаз, он тихо стонал. Оглядевшись, я увидел, что лежавшие около костра солдаты тоже проснулись, однако им не хотелось вставать с нагретого места. В предрассветной тишине я услышал шепот Митрицэ и Думитраке.
— Когда-нибудь все равно надо выходить на свет божий, — говорил Митрицэ, — все равно нас выгонит отсюда голод и… — Он указал на Гицэ Гиню, который стонал еще громче.
Устремив взгляд на тлеющие угли, Думитраке молчал. Я со страхом подумал о том моменте, когда мы будем вынуждены выйти из леса.
— Хорошо, — сказал кто-то у костра, — допустим, мы выйдем! Ну, а если тебя спросят русские, что ты теперь собираешься делать, что ты на это ответишь?
Митрицэ Бэлаша снял с колен автомат, положил его на землю, встал и слегка изменившимся от волнения голосом мягко и доверительно начал говорить воображаемым собеседникам:
— Я, товарищи, хочу мира! Четыре года прошло с тех пор, как меня таскают по мобилизационным пунктам и фронтам, четыре года, как я не брался за плуг. Можно сказать, забыл, как пашут! Хорошо, что вы пришли! Начну жизнь сначала! Осенью снова начну пахать.
— Может, и начнешь, — мрачно прервал его Думитраке. — Да только чью землю-то?
— Ну, да это другой разговор! — помолчав, ответил Митрицэ Бэлаша. — Поживем — увидим, что к чему, куда жизнь повернет… Одно скажу: чует мое сердце, что господам и помещикам несладко придется!
Разговор оборвался. Митрицэ снова уселся поближе к огню, поднял с земли автомат и зажал его между ног. Все солдаты уже проснулись и лежали с открытыми глазами. Гицэ Гиня по-прежнему стонал в полузабытьи.
Сквозь листву теперь виднелось белесое предрассветное небо. В лесу еще стояла ночная тишина. Вдруг в этой тишине неожиданно прозвучал винтовочный выстрел.
— Наши! — вздрогнул Думитраке.
Митрицэ вскочил на ноги и дал из автомата короткую очередь. Лес ответил далеким, как зов, эхом.
Вскоре из лесной чащи появились двое солдат из той тройки, которая вчера вечером ушла за водой; закинув винтовки за спину, они несли в руках котелки и фляжки. Солдаты были без мундиров: на одном — крестьянская посконная рубаха, на другом — рваная грубошерстная. Однако на головах у обоих оставались пилотки.
— Что это с вами? — строго спросил их Митрицэ, когда солдаты подошли ближе.
Возвратившиеся явно не торопились с ответом. Они роздали товарищам котелки и фляжки, в которых было молоко. Мы принялись жадно пить, бросая на переодевшихся солдат вопросительные взгляды. Тот, кто был в посконной рубахе, подошел к Митрицэ и сообщил ему:
— Мир заключен, господин сержант! Оказывается, мы попросили у русских мира и порвали союз с немцами!
Ошеломленные этой новостью, мы так и застыли — кто с котелком в руке, кто с фляжкой у рта. Митрицэ, поддерживавший голову Гицэ Гини и поивший его молоком, недоверчиво взглянул на солдата. А тот с таинственным видом продолжал:
— Говорят, коммунисты свергли Антонеску и заставили короля просить мира!.. Говорят, будто в Бухаресте начались бои с немцами. Говорят…
— Да кто говорит-то? — прервал его. Думитраке. — Говорят, говорят, а кто, черт побери, говорит?
— Лесник говорит! — недоуменно выкрикнул другой солдат так, словно мы были обязаны знать, где и с кем они пробыли всю ночь. — Это он нам молока дал. Сказал, что мы кончили войну. Вчера до нашего прихода к нему заходили немцы, у них был радиоприемник, и они вместе слушали передачу… Лесник сказал, что немцы пошли дальше через горы, в Трансильванию…
Глубоко задумавшись, мы продолжали пить молоко. Мы, конечно, и раньше кое-что слышали о коммунистах, но никто о них толком ничего не знал. Все, что мы знали о коммунистах, мы знали со слов офицеров, которым не особенно доверяли.