Говорила мать о больном тепло, глаза ее ласково смотрели на Алешкину игру с грузовичком. А Ваське почему-то сделалось не по себе, защемило сердце, обиделся за что-то на мать. За что — и сам не знает. Буркнул:
— А отец шо, не сделал бы такой?
— Какой отец?
— Да наш? «Какой»…
— Сделал бы, — сказала мать грустно. — Ишо лучше сделал бы…
Отлегло у Васьки, успокоился, повеселел. Но мать продолжала:
— Сделал бы, да где он? Бросил…
— Как бросил? — насторожился Васька.
— Нема ж его, оставил нас.
— Шо ж, он жить не хотел?
— Хотел! — сказала она и вздохнула. — Как же не хотел? Хату вон собирался переделать, материалу наготовил. А то ж у нас была маленькая хатенка, под соломой. Помнишь же, наверное, какая у нас хата была?
Васька помнит: завалюха. Маленькая, скособоченная, два маленьких оконца — одно на улицу, другое во двор глядело. Когда разбирали — одна труха от той хаты, ни одной крепкой саманины не выбрали. И отца Васька помнит. Да только не об этом сейчас речь. Ему кажется, что мать к отцу несправедлива, и он буркнул:
— А говоришь…
— Что я говорю? — обернулась она к Ваське. — Ты чего это насупырился? И тебе игрушку надо? Дак ты ж большой уже…
— Очень она мне нужна. — И Васька пнул грузовичок ногой.
Алешка заорал, а мать покачала головой:
— Глупой ты, Вася… Большой, а еще совсем глупой… Вечером бабушка пришла проведать внучат. Старенькая уже, располневшая, раскачиваясь, она шла огородом, внимательно присматриваясь к грядкам: порядок ли на них? Бывало, заметит что — ворчит:
— Не прополото, запустили. Сама не успеваешь, детей заставляй, большие уже. Я в такую пору, — кивала она на Ваську, — вон как робила.
Хотя лето уже к концу катилось и огород особого ухода не требовал — это не весна, но она и тут находила, за что зацепиться.
— Эй, девка, — заговорила она еще в сенях, — спелые подсолнухи надо срезать, а то обсыплются или птицы повыклюють. Где вы тут? — открыла она дверь в комнату. — Все дома? Ну, водяные, как вы тут, помогаете матери?
— Помогают, — махнула мать рукой. — За столом хорошо помогают.
Бабушка полезла под фартук, достала из кармашка на юбке кусочек сала, завернутый в белую тряпочку, положила на стол.
— На вот, в борщ на зажарку. Иван на работе, и Нинки тоже дома нема, дак я украла, — улыбнулась она ласково.
— Ой, ну зачем? — напустилась на нее мать. — Узнают, ругаться будут.
— Я трошечки, на зажарку. — И нагнулась к Алешке: — Что это у тебя, внучек?
— Антанабиль, — сказал тот радостно. — Во, с колесами!
— Ух, водяной! Покатай бабушку на антанабиле.
— Не, вы большая, раздавите.
— Кто ж это тебе сделал?
— Больной один, — сказала мать.
— Хороший, видать, человек. Это тот, что с рудника? Ну, дак вот… — Она хотела что-то сказать и запнулась. — Отца надо вам, водяные, он бы вам всего наделал. А мать работу бросила и была б всегда с вами, дома.
— Не надо об этом, — попросила мать.
— И што ты думаешь, Нюрка? Пока молодая, ишши себе мужика, иначе пропадешь. Находится человек — не кобенься.
— Да кому я нужна с тремя детями, ну вы только подумайте, — всплеснула мать руками.
Васька слушал их разговор, хмурился. Мать взглянула на него, кивнула бабушке — «вон, мол, посмотрите».
— А шо на его глядеть? И ему отец нужен? Без отца разбалуется…
— Не надо мне отца, — угрюмо сказал Васька.
— Глядеть на них, дак… — начала было бабушка, но мать перебила ее:
— А на кого ж мне глядеть? Рази што бросить их?
Это она уже сказала просто так, чтобы лишний раз припугнуть детей, особенно Ваську. Но все равно — обидно ему слышать такие слова. Васька поднялся, вышел во двор и полез на чердак.
На другой день он исподлобья смотрел, как мать собирается на работу. Причесывается тщательно, приглаживает волосы. Достала пудру, обмахнулась слегка ваткой, стала искать что-то на угольнике. Васька знает, что она ищет — губную помаду. Молчит.
— А кто видел помаду? — спросила она. Ей никто не ответил. — Куда ж она девалась?..
— Я выбросил ее, — вдруг выпалил Васька.
— Выбросил? — удивилась мать и остановилась, глядя на него пристально. Глаза ее сделались печальными — вот-вот заплачет. — Выбросил… Эх, глупой ты… Да чи ты думаешь?.. То ж все гигиена — и пудра, и помада, — стала она объяснять. — Я ж в больнице работаю… Глупой ты ишо… Может, когда вырастешь — поймешь.