Накатило облегчение.
“Даже если Гвен сумеет протолкнуть иск, а Сэм поднимет шумиху, по отцу это ударит не слишком сильно. Мы наверняка сможем доказать, что его просто использовали”.
Уилки же семейные проблемы Майеров ничуть не заинтересовали. Даже переписка Гриффита с Уэстом – не особенно, хотя он пообещал “посмотреть хорошенько” на адресатов, и ничего хорошего такое намерение им, разумеется, не сулило. Передав корреспонденцию Моргану в вечное пользование, он взял последнюю часть добычи, деревянную шкатулку. Огладил бережно ладонями крышку – и откинул.
Внутри оказался золотой венец из ажурных листьев очень тонкой работы. Никаких камней – только невесомые металлические паутинки, сплетённые в безупречный узор.
– Ублюдки, – тихо произнёс часовщик и опустил венец себе на голову – естественным движением без капли позёрства, точно каждый день короновался.
В горле мгновенно пересохло.
– Это?..
– Моя вещь, которую я оставил в месте, которое нельзя тревожить ни в коем случае, – ответил он так же бесцветно. Глаза полыхали закатным солнцем даже сквозь сомкнутые веки.
Смотреть было жутко.
– Нельзя тревожить, – механически повторил Морган и вдруг догадался. Сон и недавний рассказ сошлись в одной точке. – Слушай, ты ведь имеешь в виду место, где погиб, ну, или исчез, или ушёл тот, кого ты…
– Замолчи, – мягко попросил Уилки, отворачиваясь.
От незамерзающего Мидтайна вдруг налетел сырой ветер. Он опрокинул переносную рекламную стойку у кафе и закувыркал её вниз по дороге, к офису “Нового мира”, оплетённому вьюнами и дикими травами. Венец постепенно вбирал золотистое сияние и сам начинал светиться; пальто, синий шарф и брендовые джинсы должны были дисгармонировать с ним, но отчего-то наоборот странным образом дополняли.
“Так вот как бы выглядел князь фейри, если бы дожил до наших дней”, – пронеслась глупая мысль.
Очень хотелось назвать его Златоглазкой и погладить по голове, но жизнь была дороже.
– И что ты теперь будешь делать?
Часовщик вздрогнул от вопроса, точно очнулся.
– В первую очередь – сообщу обо всём одному влюблённому трусу и зануде. В конце концов, Сейнт-Джеймс это затрагивает так же, как и Форест, – ответил он, явно делая над собой усилие. – А там посмотрим. Можешь возвращаться, Морган.
– Но…
– Возвращайся домой, – прозвучало уже не разрешение, а приказ.
В салоне “шерли” пахло весенним лугом до самого вечера.
Понедельник начался хуже некуда.
Между четырьмя и пятью часами – утра ли, ночи? – отчётливо хлопнуло окно. Морган проснулся, выругался и зажёг свет. И первое, что увидел – не распахнутые створки, не очередных незваных гостей, а маленькую хрустальную рюмку на туалетном столике, доверху наполненную тёмно-красной жидкостью, густой, как сироп.
Нежно и дразняще пахло вином Шасс-Маре.
– Это намёк, да? – вздохнул он, в упор глядя на рюмку. – Только надписи не хватает – “Выпей меня”.
Рюмка вздрогнула, и по кромке пробежала серебристая надпись:
“Не намёк, а подарок. За тебя сегодня заплатили”.
Морган хотел спросить, не Уилки ли, но вовремя прикусил губу. Часовщика своенравная хозяйка бара не преминула бы в очередной раз обозвать “ублюдком из башни”, очевидно, черпая в этом некое удовольствие. Фонарщик же не склонен был будить порядочных людей по ночам… Оставался только один вариант.
“Хотелось бы знать, что делает Кэндл у Шасс-Маре в такое время… Глупый вопрос, впрочем”.
Вино оказалось горьким и острым, как зёрнышко чили, и вырубило его с одного глотка. Рюмка покатилась по столику, но исчезла, едва сорвавшись с края; разбитый хрусталь так и не зазвенел.
…Беду он замечает вторым. Непростительная ошибка.
Горизонт полыхает алым и золотым, хотя до рассвета ещё далеко. Рождённый познать только радость, свет и любовь, вытянулся в струну у межи, где город переходит в холмы. Ему плохо.
Мы обязаны были уйти со всеми, думает Тёмный, глядя на него. Это гордыня моя нашептала, что я смогу его уберечь.
Уже не смог, а это только начало.