Фффшуух – опадает головка пиона, рассыпая нежно-розовые, как платье Сэм, лепестки.
Лезвие зелено от разводов.
А потом Сэм словно вмерзает в воздух – только пышная юбка по инерции вздувается колоколом.
Морган поднимает взгляд.
В конце улицы стоит собака – и скалится. Огромная, чёрная, лохматая, со стоячими ушами. Затем она вдруг пригибается к земле – и бросается бежать навстречу ему…
Нет, к Саманте.
И Морган успевает подумать: “У Сэм такое тонкое платье”.
И ещё: “У неё красивые ноги”.
А больше он ничего не успевает – просто выскакивает на дорогу перед Сэм, наматывая куртку на руку, и сердце колотится в горле, ещё немного – и заполнит рот, и кислотным плевком размажется по брусчатке.
Собака несётся широкими скачками – и, приближаясь, точно выдавливает из Моргана страх.
Скачок – и пропадает комок в горле.
Скачок – и проясняется взгляд, обостряется вкус.
Скачок – и тело становится лёгким.
И нет уже Моргана – есть звенящая пустота, напряжённая, как пружина. Опасная.
…Он едва успевает вскинуть руку, защищая горло, и собака жаркой пастью вцепляется в вельвет.
Морган резко выдыхает – и бьёт.
Один раз, выдвинутым на полную лезвием – по чёрным глазам. Второй – в горло. И лезвие обламывается совсем коротко, и он снова бьёт – в шею, раз, другой, с нажимом.
Сочится кровь. Её очень, очень много. Собака выпускает изжёванный вельвет, отскакивает, трясёт головой, путается в ногах – и заваливается на брусчатку, подёргиваясь.
Морган отступает; вельветовая куртка падает.
Рука у него странно изогнута, но боли ещё нет.
Морган сжимает нож.
Сэм бледная, и глаза у неё мокрые. Коробка с пирожными лежит у ног.
– Позвони маме, – спокойно просит Морган.
Сломанная кость срастается два с половиной месяца. Всё это время ему снится чёрный монстр с собачьей головой и напряжённая пустота вместо тела.
Он скучает по ней.
…Теперь привкус во рту был пряным, островатым, и действительно походил на глинтвейн.
– Так вот какой ты на самом деле, прелестный белобрысый ангелочек.
Шасс-Маре сидела на стойке, по-индийски хитро вывернув ноги, и смотрела на него в упор. Фонарщик держал на сгибе локтя его парку, а аккуратно свёрнутый шарф лежал между двумя опустевшими бокалами – из-под “летнего вечера” и загадочного пойла вишнёвого цвета.
– Задолбали с этими ангелочками… – хриплым, низким спросонья голосом пробормотал Морган. – Ангелочки-хренгелочки… Меня зовут Мо…
Договорить он не смог: Шасс-Маре гибко наклонилась и прижала холодный палец к его губам. Глаза её сияли чистым закатным золотом.
– Т-с-с. Не разбрасывайся своим именем. Имя даёт власть. Ты не знаешь никаких законов, а поэтому ты – лёгкая добыча. Особенно для того ублюдка. Он ведь не как мы с Громилой, нет. Он из того племени. Из старого.
– Тихо ты! – шикнул на неё фонарщик. Чи беспокойно заметалась за стеклом, пульсируя всеми оттенками болезненно-лилового. – Рано ещё ему знать. Ты, чадо, как? Живой? – обратился он к Моргану. Жёлтые глаза сияли немного тусклее, чем у Шасс-Маре, но всё равно завораживали.
Морган с трудом выпрямился и прислушался к ощущениям. Тело затекло, словно после первого глотка из бокала прошло несколько часов. Мысли немного путались. Но в целом ему было хорошо, даже более чем: по венам бродил ещё отзвук той напряжённой пустоты, эхо адреналиновой вспышки.
Совсем как в детстве.
– Я в порядке, – признался он. Голос на сей раз прозвучал совершенно нормально. – А что это было за вино? И я правильно понял, что вы могли видеть… мои сны?
– Не вино, а память, – белозубо усмехнулась Шасс-Маре и ловко спрыгнула на пол, но уже в зале, а не за барной стойкой. – И это были не сны. А видели мы только отражение в бокале, и не спрашивай больше ни о чём. Поднимайся, красавчик. Я тебя провожу. Скоро утро, а у тебя сегодня долгий день выдался.
Спорить Морган не стал. Хотя сейчас он не чувствовал себя уставшим, всё равно уже было пора возвращаться. Дома наверняка всполошились из-за сработавшей сигнализации, а когда выяснили, что он ушёл куда-то без телефона и никого не предупредил, то наверняка запаниковали ещё больше. В конце концов, воспоминания о нападении в парке были слишком свежи.
Пока он застёгивал парку, фонарщик негромко обратился к Шасс-Маре:
– Так какой у тебя вердикт-то будет, милая?
На “милую” она, как ни странно, никак не отреагировала. Впрочем, и звучало это ровно так же добродушно и по-свойски, как “чадо” или “малец” по отношению к Моргану.