Взбалмошность моей творческой энергии нередко удивляла меня самого. Я как-то вдруг уперся рогом и выучил французский. Нанял первую попавшуюся учительницу с тяжелым квебекским прононсом и в течение года неотступно долбил этот язык. Потом нашел писателя-редактора в Париже, Джозефа Уакнина, который, как потом оказалось, был по происхождению марокканским евреем и даже прожил 10 лет в Израиле, где-то между семидесятыми и восьмидесятыми годами.
Я стал слать ему главы французского варианта Маськина, которого мне пришлось переименовать на французский лад в Lilli-Lapin, что звучит, в общем, мило и для русского уха – Лили-Лапа (лили – как у лилипута, а лапа – значит зайчик). Поскольку я запоем читал французскую прессу и свежевышедшие книги, которые я выписывал из Парижу, прямо как Хлестаков, только без кастрюльки, я стал переделывать «Маськина» на французский лад. Так хомяк Гамлет превратился в хомяка графа Монтекристо, и текст проникся духом французских специфических шуток:
«Pourquoi n’etes-vous pas tout vie? En France, les gens sont moins heureux que dans de nombreux pays africains. Non-sens? Helas, c scientifique. Quelle est la raison a cela? La difference principale, c des toilettes. Alors, si nous detruisons les toilettes a Paris, deviendrons-nous plus heureux?»
«Почему вы не так уж счастливы? – обращался я к парижанам. – Во Франции люди менее счастливы, чем в ряде африканских стран. Нонсенс? Увы, это научный факт. В чем же причина? Главное различие заключается в том, что в Африке многие не имеют туалетов. Итак, если мы разрушим туалеты в Париже, станем ли мы счастливее?»
Или вот еще пример:
«Savez-vous que la langue chinoise est peut-etre eme meilleure que le francais pour exprimer leme si vous demandez de la nourriture en Chinois, cela ssemble bien a des chuchotements erotiques:
Ecoutez le bruit que cela exprimeemissements qu excite-t-il? Bien, essayez encore, et vous y arriverez…"
«Знаете ли вы, что китайский язык, пожалуй, даже лучше французского для выражения любви? Даже если вы просите подаяния по-китайски, это напоминает эротический шепот.
"Во щян яао чы…" – вслушайтесь в этот звук: «я-а-а-а-о-о-о-о-о…» с мурлыкающим рычанием ленивой тигрицы. Это вас не возбуждает? Хорошо, попробуйте еще раз, и у вас получится…»
Я был так увлечен, что каждое утро бежал смотреть, не прислал ли Джосеф очередную отредактированную главу. Я словно получил возможность говорить, я обращался к Сартру и Ален Делону, сообщал французам подробный рецепт салата оливье, подтрунивал над испытаниями ядерного оружия на французском атоле и самозабвенно переводил шутки из русского «Маськина» на французский лад:
«Ne posez jamais votre doigt sur un aveugle parce qu'il est aveugle! Sinon il trouvera le moyen de vous rendre egalement aveugle…»
«Никогда не тычьте пальцем в слепого! Ибо он изыщет средство сделать и вас слепым…»
Разумеется, пришлось поменять имя. Французам нужно что-нибудь французское. Брюс превратился в Бернарда, а вот фамилия Kriger, если читать ее по правилам французского произношения, должна звучать «Крижэ», но Бог их знает, как французам вздумается читать ее на самом деле. Так я стал Бернардом Крижэ —un auteur satirique bien connu – хорошо известным сатирическим автором, как меня отрекламировал издатель в напрасной надежде привлечь наивного читателя…
По завершении работы над книгой, в которую тоже вошло тридцать глав, как и в английский вариант, началось самое скучное – попытки ее продвинуть. Заскорузлый французский книжный рынок кажется непробиваемым, и чисто символическая отсылка бесплатных экземпляров литературным обозревателям в парижской прессе и телевидении вряд ли что-нибудь даст.
Однако я упорный. Рано или поздно французам придется познакомиться с Маськиным, точнее, Лили-Лапа, без которого, безусловно, жизнь во Франции темна и неприемлема.
Глава пятьдесят пятая
Энергия испанского слова
В своей безумной попытке прожить тысячу жизней я просто не мог обойти испанский. Он стоял особняком и помахивал пикой Дон Кихота. Санчо Панса вечно чего-то жевал, не слезая со своего гужевого средства передвижения. С Дон Кихотом я познакомился рано. Его черная чугунная статуэтка стояла на нашем пианино, и я с раннего детства играл с этим худощавым идальго, глядящим в свою распахнутую чугунную книжку.
После французского занятия испанским не казались чем-то сложным. Многие слова в этих языках похожи. Учительница испанского, Вероника Макнэйми, которую я нашел в нашем городке, была родом из Сальвадора, при том, что ее отец, канадец, в молодости отправился в археологическую экспедицию в Боливию, где и познакомился с будущей мамой моей учительницы. Она была, разумеется, оперной певицей, он был, ясное дело, чертовски молод, так они и поженились. Потом дела привели их в Сальвадор, где и родилась моя учительница, между прочим несущая в своих жилах и индейскую кровь по материнской линии. Поэтому я всегда поражаюсь, глядя на нее, насколько ее профиль напоминает лица, изображенные на барельефах древних инков и ацтеков.
Ее родители навсегда остались жить в Боливии, и я был несколько удивлен этому факту… Имея возможность поселиться в Канаде, зачем оставаться в отсталой стране?
Моя жажда прожить тысячу жизней вдруг швырнула меня на Кубу, как обычно внезапно, просто погода в Канаде была совсем уж невыносимой… конец марта в наших широтах, можете себе представить – снег, слякоть, бррррр…
Куба многое мне разъяснила… Люди и природа вполне компенсируют неудобство жизни в отсталой стране.
Какая энергия живет в кубинцах! Какое жизнелюбие и страстность! Неудивительно, что Куба приковала к себе Хемингуэя, который взял и обосновался там. Когда прибываешь на бело-песочные берега восхитительного океана, желание поселиться под куполом, освежаемым ветром пальм, становится непреодолимым.
Увы, на Кубе я понял, что испанского пока не понимаю, да и говорю-то с грехом пополам.
Вообще нельзя судить о Латинской Америке, там не находясь. Они живут совершенно в другом измерении, и из наших простуженных северных широт это измерение кажется кривым и убогим; прибыв же туда, его черты выпрямляются, и все встает на свои места: и нищенские хибарки, которые нет смысла строить лучше из-за постоянных ураганов, и быки, пашущие землю, и медлительные кони, несущие нас на вершину холма, откуда открывается щемящая панорама на пальмы и пологие склоны…
Поверьте, понять эти земли и этих людей, можно лишь поселясь там и по-настоящему их полюбив.
Глава пятьдесят шестая
Как я преодолел свою неприязнь к немецкому
Конечно, немецкий язык ассоциировался в моем сознании ни с чем иным, как с фашистами. Когда, случайно сбившись с дороги в восточной Франции, мы попали в Германию, то даже не вышли из машины, проездив два часа где-то в районе Саарбрюкена (Saarbriicken) и ища обратную дорогу во Францию. Стоило нам остановиться на перекрестке, как мы услышали немецкую речь. Короче, почувствовали себя как за линией фронта.
Безусловно, Вторая мировая война продолжает бушевать в наших сердцах и душах. Однако я чувствовал, что сбрасывание со счетов целого народа, культуры, можно сказать германской цивилизации, принесет мне больше вреда, чем пользы.
Дело в том, что пока знание языка и национальной культуры ограничивается общеизвестными фразами и фактами, любая цивилизация вырисовывается в гротескном свете, проистекающем от предубеждений и плоских острот. Стоит же углубиться в язык и культуру, как старое лубочное представление блекнет, и ему на смену приходит целый мир понятий и мыслей, слов и надежд, привнесенных в эту вселенную изучаемым нами народом.
С этим явлением я впервые столкнулся, постигая глубины французского. На моих глазах из анекдотической придурковатой нации вырастало целое отдельное мироздание французского образа мысли и неповторимой культуры.
Ожидая того же эффекта, я дал объявление в местную газету, что мне требуется преподаватель немецкого, и вскоре в мою жизнь просочился герр Кристиан Дудек, немец до мозга костей и отличный повар международного класса.
Сначала при каждом его слове, произнесенном по-немецки, у меня вставала шерсть дыбом, но постепенно я привык, а когда Кристиану стало известно, что я еврей, он и вовсе смягчился, начав относиться ко мне с какой-то особой бережностью…