Однажды Сабу набрал полную сумку колосьев. Идет прямо и видит, что наперерез мчится на своем вороном Орой, страшно кричит и хлопает бичом. Сабу от страха сначала остановился, ногами шевельнуть не может. Куда бежать?.. На гору?.. К речке?.. И тут он заметил невдалеке ограду поскотины. Если успеть добежать и перепрыгнуть, Орой на коне остановится перед оградой и поскачет к воротам, до которых от этого места довольно далеко. Сабу успеет тогда добежать до деревни, а там ищи-свищи его… Будь что будет! Сабу, зажмурив глаза, рванул со всех ног к поскотине.
— Стой, стой, чертово семя! Убью!
Скорей!.. Еще немножко, еще… Сабу добежал до поскотины, схватился за жердь, и тут его настиг удар бича.
…Сеял мелкий дождь, Сабу весь дрожал от озноба. Сумки с колосьями, сумки, которую ему сшила бабушка из своей старой юбки, возле него не было. Сабу поднялся, заплакал и побрел домой. Откуда-то появился Чылбыр. Он молча шел рядом. Молча отсыпал ему в шапку половину своих колосков.
Чылбыр… Они были такими неразлучными друзьями. Отец Чылбыра тоже не вернулся с фронта. Сабу как-то сумел выучиться, а Чылбыр так и не смог окончить третий класс — надо было прокормить не только себя, а еще четырех младших братишек… Когда Сабу учился в областном городе, Чылбыр иногда посылал ему деньги. Но с годами их близость стала теряться.
Как-то до Сабу дошел слух, что Чылбыр ночью на пахоте свалился от усталости, уснул, и его, сонного, зацепил трактор. Чылбыр долго лежал в больнице, а Сабу так и не собрался написать ему письмо. Мать потом сообщила, что Чылбыр выписался из больницы и сторожит тот самый амбар с семенным зерном. Вскоре Чылбыр умер, оставив жену с четырьмя или пятью погодками…
Сабу Иванович слезает с кровати и выходит на балкон. Садится в мягкое кресло, смотрит на улицу через пестрые головки разных цветов, высаженных женою в ящики. Улица внизу сизая от дыма, все на ней гудит, звенит, грохочет.
— Родина… — шепчет Сабу Иванович и спрашивает себя: — А ты? Ну, чего ты добился? Чего достиг?
Из-за скудной послевоенной жизни Сабу возненавидел тогда деревню, потерял интерес к ее людям. Он решил ни за что не возвращаться туда. Где только не побывал Сабу за эти годы, чем только не занимался. Как только появляется первая зелень, голодный скот начинает перебегать с места на место, уходить от дома все дальше и дальше. Так и Сабу… Видно, животным кажется, что трава, которая растет вдали, сочней, выше и гуще той, что совсем рядом, низкой и редкой. А зелень-то везде одинакова.
«Кто произносит там сейчас те слова, которые ты когда-то сказал в первый раз: „эне“, „ада“[33]? Кто слушает заунывный тот напев, которым убаюкивала тебя мать. Где юрты чабанов, затерянные в тайге, такие одинокие среди великанов-гор? Так хорошо было наведываться туда в гости: в каждой рады тебе, подадут чаю и похлебки, и польется бесконечная беседа. А от кого услышишь теперь слова похвалы, слова, которые может сказать только народ: „Ты — как пуговица на шубе, без тебя нельзя“?
Мама… Сколько лет ждет и тоскует… „Сидела я, мое дитя, возле очага, пила чай. А бог с неба спустился к нашему дымоходу и бросил в мою пиалу зернышко ячменя. Вот из этого зернышка ты и вырос, сыночек…“. Сабу сидит, занятый чем-то своим, а мать потихоньку от него возьмет на ладонь сметаны или кусочек теплого масла, вдруг схватит его за челку и начнет тереть лицо. „Не сердись, сынок, не сердись. Смотри, лицо у тебя серое, ни кровинки… Люди скажут, ходит голодным, не кормит его мать…“
Года четыре прошло, как Сабу ездил к матери в последний раз. На стене у нее висел отрывной календарь. И вот, как приехал Сабу, календарь неделю висел с одним и тем же забытым, неоторванным листком… Когда деньги были старые, Сабу иногда посылал ей двадцать-тридцать рублей. Потом, при новых деньгах, пришло письмо от матери: „Сынок, я получаю пенсию. Мне хватает на хлеб, чай. Деньги нужны тебе, ведь в каменном городе ни скота своего, ни огорода…“ И Сабу перестал высылать. Один раз он привез мать к себе, но она не выдержала и двух месяцев: „Что за жизнь? Чем мне руки занять? Вот вы отведете ребят в детсад, сами — на работу. А я тут сиди… Нет, нет, не собираюсь я у вас век вековать…“ Давно уже нет от нее письма.»