Помню, как я смущенно жался к дверям в коридоре у соседки, которой принес безмен по поручению мамы. Мне было семь лет, я переходил во второй класс. Рядом со мной, согнувшись надвое, сосредоточенно пыхтел, натягивая резиновые сапоги, сын соседки, Сережка. Он был старше меня на два года. Увидев меня, он спросил:
— Гулять пойдешь?
Вопрос застал меня врасплох, потому что выражение «пойти гулять» мы с Сережкой, — это было совершенно очевидно, — понимали по-разному. Для меня оно означало качаться на качелях у подъезда или пускать кораблики в канаве, в крайнем случае — кататься на велосипеде вокруг дома, — одним словом, находиться в таком месте, которое было видно из окон нашей квартиры и откуда я мог быть вызван родителями домой при первой необходимости. Для Сережки же пойти гулять значило нечто иное, потому что на качелях он не качался и кораблики не пускал, а проходя мимо канавы топил наши. Выйдя из дому, он истошным голосом вызывал на улицу своего друга Мишку из третьего подъезда, и через минуту они скрывались за углом нашего дома. Возвращались они поздно. Я в это время уже лежал в постели. Однако возвращение Сережки никогда не оставалось для меня незамеченным, поскольку оно всегда сопровождалось скандалом. И я слышал сквозь тонкую стену зычный голос тети Любы, сережкиной мамы:
— Явился, негодник! Опять допоздна шлялся! А ну снимай ремень!
Тут же слышался плач Сережки:
— Мамочка, не надо! Я больше не буду!
Следовавшие за этим вопли свидетельствовали о том, что его мама ему не верила. Больше всего меня удивляло то, что на следующий день Сережка как ни в чем не бывало куда-то уходил и опять возвращался поздно, прекрасно зная, что его отлупят. Поэтому предложение пойти с ним гулять одновременно и пугало, и манило обещанием приобщиться к миру Сережки, наверняка необыкновенно интересному, раз ежедневная порка и та — недорогая цена для него. Однако мне не хотелось быть вечером лупленным — раз, а два — я очень сомневался, что меня с Сережкой отпустят, и потому не знал, что ему ответить. Но вмешалась тетя Люба:
— Иди, иди, — сказала она мне. — Я твоей маме скажу, что ты с Сережкой пошел, она тебя отпустит. А ты, — это уже Сережке, — присмотри за Женей, чтоб с ним не случилось чего! И смотри мне, чтоб пришел не поздно, Жене спать надо рано!
Через несколько минут мы свернули за угол нашего дома и пошли в сторону Волкова кладбища. Сережка шел быстро, и я почти бежал, едва поспевая за ним. По дороге он объяснил мне покровительственным тоном, что я хотя и «малышня», но вообще «чувак нормальный» и, если буду держаться за него, то есть за Сережку, то все будет «клево». Завершил он монолог многозначительным вопросом:
— Прикидываешь?
Я ответил, что прикидываю, хотя, что именно я прикидываю, не знал. Тут Сережка неожиданно остановился и схватил меня за руку.
— Стой! — прошипел он.
Я испуганно посмотрел на него. Сережка застыл на месте, сделав страшные глаза. Проводив его взгляд, я увидел какого-то мужчину веером костюме, который медленно шел шагов на десять впереди нас.
— Кто это? — спросил я.
— Тихо ты! — огрызнулся Сережка.
Я сообразил, что этот тип в сером костюме — террорист или американский шпион. А Сережка — молодец! — выследил его! И сейчас мы узнаем, куда этот тип идет, заявим в милицию и прославимся. Я это моментально понял и почувствовал себя вовлеченным в какую-то невероятную историю, о которой потом напишут книжку, что-нибудь вроде «Судьбы барабанщика» или «Дыма в лесу». А тетя Люба узнает о том, что ее сын — герой, и ей станет стыдно за то, что она его лупила. Мы продолжали красться за человеком в сером костюме, который, ни о чем не подозревая, куда-то шел и курил на ходу сигарету. Небрежным взмахом руки он бросил окурок, и это послужило сигналом.
— Скорее! — воскликнул Сережка и бросился к недокуренной сигарете.
Он поднял этот окурок, взял его в рот и сделал несколько жадных затяжек.
— Слава богу, не потухла! — сказал Сережка.
Я испытал одновременно и глубокое разочарование и большое облегчение, потому что, сказать по правде, хотя уже и знал, что в жизни всегда есть место подвигу, но был не готов так внезапно его совершить, рискуя жизнью, меня бы предупредил кто накануне. А потом Сережка протянул окурок мне и сказал:
— На, кури.
Понятно, что ударить в грязь лицом я не мог, и, зажав в зубы замусоленный фильтр, несколько раз дунул в него, поскольку, по моим представлениям, именно это называлось курением. После этого я окончательно почувствовал себя в команде Пашки Квакина.