Я увидел — трещина вдруг поддалась, спрыгнула с плиты, переползла на землю и, вгрызаясь в нее, стала пучиться, расти и красться к моим ногам. Я в страхе отступил — трещина не отставала. И вот я уже бежал... Летел, не разбирая дороги — к школе, скрыться в ее четырехэтажной крепости. Но трещина, будто живая, будто зрячая, гналась, змеилась за мной, и вот уже вползала в вестибюль... вот уже подкрадывалась к школьному звонку... повалила стену вместе со звонком...
... И он зазвенел, залился — тревожно, набатно.
Я в ужасе проснулся и утопил кнопку разбудившего меня будильника. Жаль, не было нигде под рукой еще и кнопки, нажав на которую можно было бы утихомирить жутко колотящееся сердце.
Выпив чаю, я вышел на улицу, и ноги сами повели меня не в школу, а к дедушке Абдурахману. Уже у его ворот я неожиданно столкнулся с Сервером.
—Ты чего?— удивился он.
—А ты чего?— мрачно спросил я. Мы мгновение помолчали.
— Успеем?— спросил он.
—Должны,— ответил я.
—Сочинение на втором?
—Йес! — кивнул я.— Первый — английский.
—Попадет нам от Тамары Петровны, — обреченно уронил Сервер.— Опоздаем мы на инглиш. А то и вовсе пропустим.
—Оф коз попадет!— подтвердил я.— Обязательно. Бат ви маст. Должны мы, говорю...
—Конечно, маст,— согласился Сервер, заулыбавшись, и мы ринулись к ведрам у лесенки.
Дедушка Абдурахман стоял на веранде, прилаживая к пиджаку ордена. Увидев нас, он хмуро спросил:
—Что, сынки? Опять пришли за первой колонкой? Так и не заполнили свою стенгазету?
— Что вы, дедушка! — хором воскликнули мы, и уже один Сервер продолжил:
—Мы за песком пришли. И за цементом. Можно?... Можно мы сами?
А я добавил:
—С праздником вас! Не болейте!
Абдурахман-бобо, растирая плечо, заулыбался:
—Помочь решили? Ну, молодцы. А я Стасика хотел с собой взять. Чтобы одно ведро помог донести. Что-то плечо никак не проходит. Тяжело...
—Вы не беспокойтесь! Мы сами.
И подхватив по ведру, мы заспешили к воротам.
—Я за вами! — крикнул нам вслед дедушка Абдурахман.— Сейчас приду. Вы не спешите, вместе сделаем... Замешивать знаете как? Один к двум. К дву-у-ум...
В эту рань у обелиска еще никого не было. Кроме Ханифы-апы. Она принесла с собой пустое ведро и, набрав в арыке воды, налила ее в металлическую вазу перед обелиском и поставила цветы.
—Дайте ваше ведро, Ханнфа-апа, — взмолился Сервер.— Не бойтесь, мы его потом вымоем. Нам
раствор разводить надо:
Замесив раствор, мы залили трещину, упрятав ее под надежной цементной шубой. Когда мы уже домывали ведро Ханифы-апы, подошел дедушка Абдурахман. Он нес портфель Стасика, а Стасик — банки, кисточки и еще что-то в сетке.
—Бронза! — объявил Стасик, а дедушка Абдурахман достал из кармана фото — то, вчерашнее,
с танкистом Гиясом — и протянул его мне.
Дедушка Абдурахман и Ханифа-апа стояли у обелиска и молча смотрели, как мы втроем, споро и красиво, покрывали свежей бронзовой краской имена, выбитые на обелиске. Стасик был просто молодчина — догадался захватить сразу три кисточки. Когда мы добрались до шестой строчки, дедушка Абдурахман дрогнул и попросил:
—Гияса не трогайте. Я сам...— он взял кисточку у Стасика и принялся старательно покрывать бронзой дно букв...
Мы подходили к двери класса, когда звонок оповещал о конце первого урока. Из дверей вылетела Катя Суровцева. Увидев нас, остолбенела, потом всплеснула руками:
—Ой, вы почему прогуляли?
—Надо было...— обронил я.— Трещину перешагивали.
—Какую еще трещину?— отступила на шаг Суровцева.— Овраг, что ли?
—Овраг,— согласился я.
—Не надо врать-то! — рассмеялась Суровцева.— У нас ни одного оврага нет. Сплошные асфальты.
И добавила:
—Ух, и попадет же вам сейчас!
—От Тамары Петровны,— я вздохнул.— Мы объясним ей... Постараемся объяснить...
Суровцева всплеснула руками:
—Да вы же ничего не знаете! Мы сейчас сочинение писали.
—Сочинение?!— дрогнул я.
—Ну да! Памяти павших... Я первая сдала,
—Но первый же — английский! — не выдержал Сервер.
—Они поменялись. Тамара Петровна почему-то попросила.
Все еще не веря услышанному, я осторожно заглянул в класс. Так и есть — сидя за столом, Эммануил Львович складывал в стопочку листочки, которые сдавали ему ребята. Увидя нас, он нахмурился и, строго оглядев наши растерянные физиономии, спросил:
—Почему прогуляли? Где ваши сочинения?
И тогда я открыл портфель, достал фотографию, которую подарил нам у обелиска дедушка Абдурахман, отвинтил тюбик с цепким клеем «Феникс», подошел к нашей стенгазете и молча приклеил снимок на пустующую первую колонку,
—Вот...
Еще вчера вечером первая колонка, пустынная как нейтральная полоса, казалась нам с Сервером странной и пугающей трещиной, разделившей стенгазету на две половины. Сейчас на ней жили друзья — фронтовые братья Абдурахман и Гияс. Они стояли, обнявшись, близ своих танков. Живые. Вечные.
Позади весело пели мирные предвоенные моторы их тракторов.
Рядом с ними — закипала и торопила в бой жатва — кровавое и великое поле Прохоровки. Поле Славы, поле Памяти.
Впереди, в победном далеке, танкисты видели колосящиеся колхозные нивы, небо, отвоеванное ими у пороха, копоти и огня, и нас, спешащих в прекрасные классы, где на чистой доске твердый мелок учителя выводит гордые и святые слова: «Памяти павших будьте достойны!»
Тайна могла раскрыться в любое мгновение. Стасик шел по ее следам и был близок к успеху.
Сомнений не оставалось — ведь похититель ежа (а наверняка это он!) оглянулся дважды. Значит, проверял — не следят ли за ним... Стасик похвалил себя за собранность — оба раза успел спрятаться. Таясь за стволами деревьев и спинами прохожих, Стасик Барханов не спускал глаз с рослой фигуры Васьки Кулакова. Сейчас, когда мы окончательно зашли в тупик и уже не знали, где искать пропажу, Стасик, убежденный, что к случившемуся скорее всего причастен Васька, терпеливо следил — не выдаст ли сам Васька местонахождение исчезнувшего ежа.
Ведь ясно, что ежа надо было где-то тайно содержать и подкармливать, чтобы он попросту не угас к нужному часу, когда от него потребуется бравый товарный вид. Иначе покупатель может и отказаться от хилого колючего шарика. Да и колючки протянут недолго без питания... А наш любимец еж, похищенный столь внезапно, пожевать любил. Его смешные глазенки словно спрашивали: принесли что-нибудь вкусненькое? Было ясно, что ни дома, ни во дворе Васька (если это все-таки он!) не станет держать похищенного — слишком просто было бы тогда разоблачить похитителя и вызволить ежа...
Но где же, где держал он ежа?..
Вот почему Стасик, командир отряда юных друзей милиции, решил набраться терпения и незаметно последить за Васькой, чтобы похититель сам вывел его на зверька...
Это произошло позавчера. Еще накануне еж преспокойно гулял в своей просторной клетке в живом уголке и любезно позволял угощать себя лакомством. На другой день еж бесследно исчез, и первым это обнаружил наш ботаник-биолог Александр Григорьевич. Он сообщил об этом, не поднимая глаз — либо ему было стыдно за нас, либо он нас в эту минуту попросту тихо ненавидел.
Слушая учителя, мы пришли в ужас.
Выходит, кража все-таки произошла? Выходит, Замирка Артыкова была права? Но зачем же, зачем накануне рассказала она на уроке услышанное от Ханифы-апы?! Ведь не перескажи Замирка этого — и не пропал бы еж. Ни за что бы не пропал...
На том уроке Замира вдруг сказала:
— А ежи, оказывается, очень полезные!
— Верно,— кивнул Александр Григорьевич.— Они мышей ловят. Больных, слабых. А те, что здоровые и сильные — и сами лесу и степи полезны. В природе нет ничего лишнего и случайного.