- Господа, будьте же милосердны! Одной пули с меня достаточно, большего я просто не переживу!
Второй полицейский, предусмотрительно оставшийся внизу, быстро оценил ситуацию, немедля отбросил всяческие раздумья и без колебаний открыл огонь на поражение. Мир разорвался в клочья под обжигающим грохочущим ливнем. Граф чёрной птицей взлетел по лестнице, не чувствуя собственного тела, словно оно уже скатилось под ноги служителю закона – несомненно, исполнившему бы в таком случае свой долг, в чём бы тот не состоял, – и за поворотом на первой же площадке забился в оконную нишу, а двое полицейских, топая и бренча чем-то, обрушив лавину эха – каждый словно вёл за собой взвод двойников – слепо пронеслись мимо. Чуть погодя наверху прозвучало непреклонное «Стрелять в голову!» (тут же одобренное угодливым эхом) и захлопали двери. Граф осторожно перевёл дух и в страхе осмотрел себя, смутно ожидая увидеть какой-нибудь лёгкий туман, что ли, или из чего там положено состоять душе, но нет: тело было при нём, и даже оставалось невредимым, если не считать раны в плече и оцарапанного пулей предплечья, а как жаль было бы его потерять, это тело, пусть и не слишком человеческое, но вполне ладное и удобное.
Граф выскользнул из своего укрытия и заметался по лестнице – куда бежать? – поспешно спустился к распахнутой двери, помедлил, нерешительно выглянул: сырость, холод, плоско лежащий снег, чёрные проталины. С внезапным мягко опустившимся на душу спокойствием – а к чему, в сущности, бежать? – он вернулся на прежнее место и встал за портьерой возле узкого окна, покорно ожидая своей участи, поняв вдруг, что у него нет ни единой причины скрываться от людей с пулемётами – кроме страха, разумеется, но он устал бояться, а так он, вероятно, ещё раз сумеет увидеть девушку, прежде чем его бездеятельность в мире живых сменится вечным покоем в мире теней. Прижавшись прозрачным до голубизны виском к холодному стеклу (и собрав на волосы многолетнюю пыль), граф долго смотрел в сумрачную глубину парка, подступившего к самому дому. Медленный вздох осел на стекле матовой влагой. Пока не исчезло матовое пятно, быстро таявшее по краям, граф вывел на нём пальцем свои инициалы. Потом принялся гадать, на что похоже переплетение ветвей за окном. Он успел разглядеть поверженного, очень корявого, змея, подобие всадника, почему-то повернувшееся к змею спиной и всаживающее изломанное копьё в неподдающийся воображению хаос, и распростёртые над всем этим два крыла, неизвестно кому принадлежащие, когда услышал, как полицейские бухают вниз по лестнице, громко между собой переговариваясь. Один утверждал, что исходя из содержания одного фильма, когда-то им виденного, упырям свойственно рассеиваться туманом или же превращаться в стаю летучих мышей (которых ещё поди перестреляй), а значит, не стоит удивляться, раз вурдалак будто испарился. Другой полицейский возражал в том смысле, что его напарник – мудила и бревно, поскольку всем известно – зимой тумана не бывает, а летучие мыши впадают в спячку, и вообще, надо меньше всякого киномусора смотреть, а данный вопрос следует рассматривать с научной позиции: логичнее будет предположить, что так называемые сверхъестественные существа прячутся в подпространстве. («Чего-чего?» - поморщился граф.) Девушку полицейские вели под руки. Один из них на площадке между маршами задел портьеру – у графа дыхание перехватило от страха, и он, разозлившись на себя, уже намеревался было выйти из укрытия, но пока придумывал, что бы сказать напоследок, услышал тихий голос девушки, а пока пытался разобрать её невнятную речь и представить, как она отнесётся к факту его гибели, полицейские уже вышли из дома. «Трус», - брезгливо подумал про себя граф, с постыдным облегчением выползая из-за портьеры.
Во дворе взвыл мотор. «Спалить бы этот крысятник», - сказал кто-то из полицейских (голоса у них были настолько похожи, что казались совершенно неотличимы один от другого, будто какой-то помешанный, страдающий раздвоением личности, сам с собой вёл беседу). Хлопнула дверца. «Сигареты остались?» - «На, держи.» - «Это ничто иное, как массовая галлюцинация. Я бы даже не стал об этом докладывать…» Девушки не было слышно, как будто её и не существовало вовсе. Мотор вновь взревел, уже тише, и перешёл на ровный умеренный гул. «Чёрт бы побрал эту дерьмовую погоду», - произнёс полицейский голос, потом принялся кашлять и кашлял до тех пор, пока двойник голоса не посоветовал ему заткнуться. Гул мотора обзавёлся выразительным шелестом шин по мокрой брусчатке и стал быстро удаляться.