— Его светлость все еще плохо себя чувствует и отказался покидать постель, — снова поклонился Фуртадо, а Исабель презрительно скривилась. Конечно, чего еще можно ждать от столь изнеженного мальчишки, но зато теперь у нее развязаны руки. Вот только Дуда…
— От отца письма есть? — перебирая бумаги на столе, продолжала расспрашивать Иса.
— Рано еще, ваша светлость. К полудню отправлю на станцию мальчишку.
— Хорошо, — Иса еще раз омочила рубиново-красные губы такого же цвета напитком. — А до этого распорядитесь, чтобы парадную лестницу застелили ковром. Что смотришь? — нахмурившись, взглянула на удивленного лакея. — Мне надоело ходить по голым камням. Хочу, чтобы лестница напоминала лужайку. И поторопитесь. Я не намерена долго ждать. А пока, распорядись, чтобы принесли завтрак.
Теперь осталось только ждать. Дуда обязательно воспользуется отсутствием отца и болезнью Жуана, чтобы побездельничать и погулять по саду, а уж Иса позаботится о том, чтобы нянька побольше побегала по лестнице. Кто знает, вдруг по недосмотру запнется за незакрепленный угол…
Довольно ухмыльнувшись, Исабель приступила к планированию предстоящего обеда и возможной поминальной службы.
Показалось, что в глубине мелькнула тень, и Витор порывисто повернулся, но никого не было.
Кошка, собака или крыса, — решил он и попытался встать. Воспаленные раны тут же полоснуло болью.
Иссеченная спина всю ночь не давала спать. Она и сны… навеянные извращенной прихотью графини.
После того, как покинул конюшню, видения сплетенных девичьих тел преследовали его повсюду. Шепот ветра превращался в томный вздох, плеск воды в пруде — в жадные поцелуи, а ночные шорохи — во взаимные ласки. И за всем этим наблюдали блестящие черные глаза, а влажный розовый язык торопливо облизывал приоткрытые пухлые губы.
Когда же дрема смыкала веки и туманила разум, он сам оказывался в душной соломе, а руки скользили по нежной бархатистой коже. Запах розового масла пьянил, глаза, черные как ночь, манили и разжигали в бедрах настоящий пожар. Легкие, словно мотыльки, пальцы пробегали по спине, вызывая мучительную боль в ранах и одновременно греховно-сладкий спазм.
Будто путник в пустыне он приникал к ее губам. Теплым, влажным, с горьковатым привкусом меда, и… просыпался. Сердце билось гулко, точно колокол, и сдавливало грудь. Холодный пот выступал на лбу и висках, скатывался по спине. Витор кривился, стискивал зубы, прогонял назойливые сны, но они настойчиво возвращались, чтобы опять отзываться во всем теле горячей пульсацией.
Преодолев слабость в ногах и боль в спине, он все-таки поднялся, чтобы проверить лошадей, задать им корма и налить свежей воды.
Каждое движение давалось с большим трудом, но Витор упорно продолжал.
— Еще одно ведро, — сквозь зубы цедил он, раз за разом возвращаясь к кадке с теплой застоявшейся водой. — Лошадям надо пить.
И когда, закончив, он засунул голову в ту самую кадку, из которой носил воду, в большом доме уже проснулись и засуетились слуги.
Есть не хотелось совершенно, даже мысли о еде, горячей и острой, вызывали жажду и приступ тошноты, а вероятность встретиться с Дипали лицом к лицу — жгучий стыд за то, что не хватило сил предотвратить ее позор.
На месте угловатой замарашки служанки он видел нежную, кроткую Анхелику. Витор понимал, что отец слишком стар, чтобы уберечь сестренку от посягательств испорченных праздностью и богатством дворянских сыночков, да и он сам стал не больше чем игрушкой в изнеженных руках графини.
Не желая никого видеть, Витор вернулся в конюшню, со злостью зарылся в стог соломы и не заметил, как задремал.
Снова проснулся от того, что кто-то осторожно вел пальцем по его плечу.
— Дипали, оставь меня. Я не хочу есть, — проворчал Витор и сразу же услышал шуршание юбок, обоняния коснулся маслянистый розовый аромат, и кто-то чувствительно пнул по ноге.
— Вставай. Я не позволю слугам лениться среди белого дня, — прозвучал самый ненавистный голос на свете.
— Так-так, — процедила Иса, постукивая туфелькой, носок которой совсем недавно проехался по его ноге. — Пока я с самого утра тружусь не покладая рук, мои слуги сладко спят. Тебе мало наказания за непослушание, хочешь еще быть наказанным и за леность?
— Ты можешь меня убить, но я все равно не смогу работать без сна, — Витор попытался выпрямиться и поморщился, когда подсохшие раны натянулись.
— Убить? Тебя? — Иса удивленно изогнула тонкую бровь. — Зачем? Ты моя собственность. Зачем мне тебя убивать? Тем более, что это было не так интересно, — на сочных, точно вишни, губах появилась соблазнительная улыбка и сразу же исчезла, будто Исабель поменяла планы. — Оседлай моего Мальчика, раб, — последнее слово она произнесла нарочито медленно, словно наслаждаясь самим вкусом. — Я хочу прокатиться. И не медленно, — прикрикнула она. — У меня еще слишком много дел, чтобы бездельничать, дожидаясь, когда ты соизволишь поработать.
Сложив руки на груди, отчего вид декольте стал еще более притягательным, Исабель наблюдала за тем, как Витор набросил на жеребца покрывало, положил седло…
— Стой, — от негодования Иса даже притопнула. — Не дамское. Возьми обычное мужское седло. Пока есть возможность, хочу покататься в свое удовольствие, а не как положено воспитанной девице.
Витор окинул взглядом воздушное платье. Он сомневался, что столь нежная вещь выдержит верховую прогулку, но не дело раба обсуждать приказы госпожи, поэтому, пожав плечами, поменял седло.
Исабель вся искрутилась, дожидаясь, когда жеребец будет готов к прогулке, и, едва Витор закончил, просунула носок шелковой туфельки в стремя.
Длинный подол мешался, и Исе никак не удавалось перекинуть вторую ногу через спину жеребца.
— Помоги, ну! — раздраженно прикрикнула она.
Натруженные руки Витора сомкнулись на девичьей талии, такой узкой, что пальцы соприкоснулись. Ему понадобилось совсем небольшое усилие, чтобы приподнять госпожу, настолько легкой и хрупкой она была, почти как фея.
Прохладный шелк коснулся лица, обдало розовым ароматом, и Исабель уже сидела на жеребце. Платье бледно-розовой пеной собралось у колен, открывая затянутые в шелковые чулки стройные ноги и кокетливые бантики.
— А теперь возьми поводья и выведи коня в сад, — пленительно улыбнулась графиня.
Хоть Витор и был настроен враждебно, но все же дыхание сбилось и не сразу выровнялось, а уж когда гладкое колено потерлось о его плечо, то на щеках можно было печь лепешки.
— Поторопись, я хочу на воздух. Кажется, насквозь пропиталась пылью и запахом конюшни.
Она склонилась к Витору, и шелковистые волосы коснулись лица. Он, конечно, подчинился, и взял жеребца под узцы, но руки при этом заметно дрожали.
— Смелее, раб, — рассмеялась Исабель. — Будешь себя хорошо вести, разрешу прокатиться и, будто коню, поддала ему ногой под ребра.
Побледнев и пошатнувшись, он собрался с силами, сделал сначала один шаг, затем другой. Так, не торопясь, они вышли из конюшни под обжигающее солнце.
Все живое постаралось спрятаться в тень, даже мухи не жужжали, видимо, разомлев от жары. Проступивший пот скатывался по спине крупными каплями и неумолимо разъедал раны, только Исе было все нипочем.
В раздуваемых ветерком и холодящих кожу шелках, она наслаждалась полуденным зноем и прогулкой.
Из-за обнаженных ног она не могла выехать в город, пришлось ограничиться собственным садом, но Ису, казалось, это ничуть не расстроило.
Время от времени на пухлых губах мелькала проказливая улыбка, и тогда Исабель подгоняла жеребца, вынуждая Витора ускорять шаг. Из-под полуопущенных ресниц она наблюдала за тем, как его лицо бледнеет, а черты заостряются, и едва не мурлыкала от удовольствия. При этом каждый раз чуть смещалась и терлась коленом о его плечо. Каждое следующее прикосновение было смелее и бесстыднее предыдущего, а графиня, наблюдая за замешательством раба, медленно и чувственно облизывала карминовые губы.