Мать возвращалась поздно. Маленькие уже спали. Укладывал их Вениамин на кровать «валетом», у которого с одной стороны получались две головенки, накрывал одеялом, а сам опять присаживался к окну.
— Есть будешь? — тихо спрашивал он, когда мать входила в каморку, не выдерживая устойчивой походки.
— Нет, Веня, не буду, — отвечала она. — Тошнит меня…
Он не двигался, не зажигал коптилку, и мать не просила об этом; оба стыдились глядеть друг на друга. Он наблюдал за ней из темноты: как она приближалась к постели, наклонялась над спящими малолетками и поправляла их одеяло, потом выпрямлялась и призадумывалась, наконец подходила к столу, чтобы взять железный чайник и попить из горлышка.
— Сами-то ели?
— Ели. Тебя ждать — с голоду небось помрешь. Хотя разъешься у нас не больно.
— Опять загуляла я…
— Детей бы пожалела.
— Могу я загулять? Отдохнуть? Или мать у вас как служанка? — волнуясь, отвечала ока. И когда месяц заглядывал в окно, будто вытаращенный глаз, и делал свое дело не к месту добросовестно, то было видно, что мать взлохмачена и неряшливо одета.
— На что она нам, жизнь такая? — продолжал Вениамин. — Отца давно оплакала, чего еще надо?
— Отца ты не трожь!
— Ну что я сказал плохого?
— Совсем не трожь! Никогда! Я не хочу!..
— А живем мы зачем так? Ерунда прямо какая-то, а не жизнь! Люди ведь насмехаются, есть такие, что тебя по-всякому называют!..
— Кто насмехается? Кто называет?
— Да уж есть!..
— Ну кто? Кто, скажи? Я им пойду в глаза плюну!
— Тетка эта еще была длинная, которая следить приходит. Ох, смотри, мамка!..
— Я им покажу! Я управу найду!
Мать волновалась, и сын смягчался и от жалости едва не плакал.
— Детей разбудишь, — говорил он.
— Ладно. Молчу я.
— Лучше сразу спать ложись. Я постелил нам с тобой на полу.
— Простил бы ты меня, — говорила мать.
— Ложись уж… Отдохнешь-то как? Завтра ведь тебе на работу идти.
Утром звонил будильник. Механизм этот чертов стоял рядом на полу, где мать с сыном спали всю войну за неимением второй кровати. Маленькие, покривив во сне физиономии, продолжали спать. Вениамин натягивал на макушку одеяло, но больше не засыпал и в дурном настроении начинал думать о будущем. Мать поднималась с пола. Прошлепав босыми ногами, брала она с табуретки юбку да кофту и одевалась, затем причесывала волосы, держа шпильки во рту. Когда стояло тепло, то было не так тяжело и тревожно. Зимой же в каморку за ночь набирался холод, долго не рассветало, страшно была вылезать из-под одеяла и умываться было страшно: вода в рукомойнике затягивалась ледком и делалась лютой, враждебной. Похлопотав над приготовлением завтрака, мать тихо окликала Вениамина:
— Вставай, Веня!.. Слышишь ли?
— Слышу. Не сплю я, — отвечал Вениамин, садился и натягивал штаны, а мать подбирала на полу одеяло, простынку, какие-то подстилки и старое свое пальто.
Провинившись с вечера, она вставала кроткая и робкая. Это смирение в ней раздражало сына, хотелось ему сказать что-нибудь обидное; но если бы он так поступил, она бы не разгневалась, а, пожалуй бы, заплакала. Потом ему хотелось приласкаться к ней. А она моргала глазами, глубокими, чуть припухшими, в которых было много страдания, и нерешительно уходила, задерживаясь возле двери, так что Вениамину все больше становилось грустно. После он целый день вспоминал мать такой, какой видел теперь, жалея и любя: за ночь осунувшейся, но аккуратней и красивой. Вот только руки у нее были раскисшие и сиреневые, с отделявшейся местами кожицей, разъеденные мылом и каустической содой…
— Чайку-то попила? — спрашивал он.
— Попила. С сухариком.
— Иди на работу. Опоздаешь.
— Иду. Ребят не забудь покормить. Школу только не прогляди. Исправился бы ты там, сынок.
— Ну, уходи ты. Исправлюсь я. Все, что надо, то и сделаю. Этих накормлю тоже, — говорил Вениамин.
Но на прощанье он все же задавал вопрос матери:
— Сегодня-то как?.. Долго ждать-то нам тебя?..
В школе он, конечно, не усердствовал. Зимой ожесточался, изматываясь от недостатка еды и тепла, когда за партой сидишь на голодный желудок и тебя знобит в телогрейке, дома опять холодно, голодно и темно, но надо брать книжки да разлинованные от руки тетрадки, а маленькие надоедают, потому что к тебе привязаны. Иногда он где-нибудь бродил с товарищами. Бывало, что, свирепея от мороза, они шли погреться в городскую баню. Дед Аркадий, заметив Вениамина, идущего будто бы из школы, приветливо восклицал: «С науки, значит, отрок, идешь».