— Хима! — кричит она под окном. — Выходи на работу!
— Ой, милая моя, да я же только печь растопила, — отвечает Хима сквозь открытое окно. — Подожди немного. Сбегай сначала к Додовичам.
И Ганна бежит к Додовичам, а Хима, поглядывая ей вслед, тяжело вздыхает: нелегкие настали дни. Кабы не этот аванс, то можно было бы и совсем не идти, а так — куда там. Чего доброго, участок еще отнимут, вот и вертись тогда. Да и Зотыка могут еще больше опозорить — вишь, пришлось же удирать в Волжевичи — за сорок километров отсюда. Такие, как этот новый председатель да вот Ганны разные, прижмут как следует. Недаром же набираются сил. Нет, надо спешить. На работе стараться, конечно, не стоит, а так, отбыть день нужно.
Додовичиха уже ждет Ганну. С вальком сидит на завалинке, а рядом с ней копошатся в песке куры. Она по-прежнему любит сказать при случае: «Я к своему Цупрону не имею отношения. Я живу отдельно, а у него — своя голова на плечах».
Как только Ганна показывается во дворе, Додовичиха сразу поднимается с завалинки. Так бывает каждое утро. И каждое утро Додовичиха первая говорит:
— Ну, пошли.
— Пошли, теточка, — радостно кивает головой Ганна.
Дивится Додовичиха, поглядывая на молодую Побираху.
То ли она нарочно молчит, то ли в самом деле такая, — ведь может старая и без ее прихода сама отправиться в поле. Сказать, глупа, так нет — на работе вон какая сметливая, да и на тех курсах, которыми руководит теперь агроном, ее хвалят.
И уже само собой закрадывается в голову: не Побираха, а просто загадка — не кричит, не ругается, не наговаривает начальству. С этой, пожалуй, и полежать в поле не придется: сама работает не прерываясь, а отстать стыдно. И Додовичиха спешит вслед за Ганной, ставшей уже ей чем-то близкой. На ходу она начинает думать дальше.
А ведь это же никаких Побирах скоро не будет, думается ей. Да и одних ли Побирах? Зотык Центнер, Вольдемар Луста и те уже сбежали. Зачем же потянулся за ними этот дурница Цупрон? Искать легкого хлеба? Может, и найдет, только вот чистоты души не найдет. А такие, как Хима Центнериха, как Лустиха, как некоторые другие, для которых колхоз только пересадка, — их тоже скоро не будет, сметет их этот самый килограмм, за который так борется Ганна. И жизнь совсем иная настанет.
Ух, что только открылось старой Додовичихе! Вот и захотелось ей кому-нибудь об этом рассказать! А кому? Химе Центнерихе? — Не пойдет. Лустихе? — Обругает только. Адарке? — Неловко, скажут, под дочь подлаживается. С неделю ходила молча со своими мыслями, подозрительно поглядывала на встречных: а догадываются ли они? Только разве узнаешь чужие мысли? И чем больше вот так ходила, тем большая злость разбирала ее на Зотыка Центнера. До мелочей вспоминала прошлые попойки, краснела за самое себя. Ишь ты, отсюда вытурили, так в Волжевичах пристроился. Да как: разве не помнит она его слов, что теперь таких гнать надо! Хи-итрый! Сна лишилась Додовичиха, шептала по ночам: «Гад. Я сына, может, из-за тебя потеряла».
И начала ближе держаться Ганны.
Как-то в полдень вызвали Ганну с поля в правление. Хима Центнериха, как только отъехала Ганна на случайной подводе, поднялась, обила с фартука пыль, бросила под ноги валек и потянулась.
Пригревало солнце, низко над жнивьем тучами летали скворцы. Гудели машины на полях. Светлые дали с потускневшими на небосклоне лесами лежали вокруг. Хима зажмурилась и сказала: А это же, бабоньки, и отдохнуть можно, пока Ганна вернется...
Одна из женщин, как по команде, сразу бросила свой валек. За ней еще несколько. А вскоре и все поступили так же. Только Додовичиха да Адарка по-прежнему работали. На лице Додовичихи были злость, негодование. Она так ударяла вальком, что из-под него сотнями искр летела льняная шелуха. Наконец остановилась и, поглядывая на Химу, сказала неприязненно:
— Почему же это ты не работаешь? Видно, Зотык из магазина еще что-то приволок?
— Отцепись, — спокойно сказала Хима. — Зотык честный.
— Знаем его честность. И ты такая же честная. Почему сама не работаешь да и других подбиваешь? Или тебе больно, если лишний рубль перепадет на трудодень и люди заживут как следует?
— Вот еще, — повернулась к ней спиной Хима. — Стану я с тобой спорить!
Постояла, еще раз зевнула и легла в тени льняных снопов. Рядом легли ее подружки, а Адарка и Додовичиха все гремели и гремели вальками. Зло овладевало Додовичихой не только на Химу, но и на Ганну. Вот до чего довела ее беготня по дворам, ее потачки таким вот, как Хима. А эти Химы теперь отлеживаются.