Могрулу не справиться со всем этим в одиночку: он слишком сильно положился на Вскормленных, хотя и не знал наверняка, кто представляет большую опасность — Лограм или Теневой жрец. Юртрусу виднее, как распределить свои ресурсы, а Могрул уже потерял нескольких по глупости. Нет, ему нужно присоединиться к тем, на кого можно положиться.
Согорима не видно среди валяющихся вповалку тел, однако Лограм, прихрамывая, целенаправленно куда-то идёт, сжимая в одной руке топор, а другой — прикрывая пробитый бок. Он замахивается, но Катриона, лёжа на спине, успевает закрыться щитом. Удар настолько сильный, что эхо от мерзкого скрежета металла о металл ещё долго разносится по пещере, распугивая летучих мышей. Лограм наваливается, упирается коленом, мешая блокировать, и снова заносит топор.
Согорим кидается на него сбоку, сгребает в охапку и пытается выбить оружие. Пусть ноги его не держат, но зато руки стали куда сильнее, пока он заново учился ходить. В таком положении копьё бесполезно, да и не видно его вовсе, однако Согорим нахватался кое-чего у новой знакомой. Пошарив на земле, он хватается за один из кинжалов Шелур и, не медля, вонзает Лограму в шею — раз, другой, пока тот не перестаёт сопротивляться.
Оставшиеся Ослепители ещё трепыхаются, но их вовремя добивает Каталмач со своим отрядом. Эльфийка, оклемавшись, поднимает на ноги своих друзей, лечит, конечно, куда хуже Могрула, но ему совершенно не хочется соревноваться в искусстве исцеления. Дворф — единственный, кто заслуживает называться берсерком: так глупо он бросается в самую гущу, не глядя наваливаясь на Ослепителей. Парень в лёгком доспехе крутится рядом, подрезая пальцы и сухожилия, точно Шаргаас, Клинок во Тьме. Каталмач старается отбивать удары, как делает это Катриона.
Их отряд такой же необычный, как тот, с которым пришёл Могрул. Наверное, эта ночь располагает ко всему необычному. Пока невервинтерцы прикрывают их, Могрул ползёт к Шелур и первым делом прикладывается щекой к её лицу — дыхание слабое, но есть. Руки в белых перчатках обвивают её худенькое под слоями одежды тело и прижимает к себе, как сокровище.
Глупая, какая же глупая! Вечно лезет, куда не просят!
Она таращится на него широко распахнутыми глазами, и Могрул, точно пойманный с поличным, достаёт из внутреннего кармана мантии журнал с исследованиями, на который пришёлся удар. Нижняя часть листов мгновенно разлетается, точно жухлые листья, но ему совсем не жаль: пока есть голова, всё можно восстановить. Тем не менее, ещё одна часть прошлого, за которую он так цеплялся, только что умерла.
Чтобы услышать Шелур через лязг оружия и крики, Могрул наклоняется, прижимаясь к ней всем телом, оберегая от каждого резкого движения рядом, но, к счастью, Ослепителей теснят к стене. Что будет с ним, когда люди будут искать других орков, он, конечно, не думает.
— Меня всегда пугал твой стол. Обещай, что не положишь меня на него, — точно ребёнок, которому Могрул так и не подарил должной ласки, шепчет Шелур свой самый главный секрет. Столько лет они жили вместе, а она терпела, храбрилась, оказывается — делала всё, чтобы остаться.
Он убирает спутавшиеся волосы с её лица, даже не обращая внимания на чёрные, точно от Воющей Смерти, пятна.
— Я говорил Батур, что девочке не место в храме Гниющего, но вы обе слишком упрямы.
— Семью не выбирают, — прикрыв глаза, Шелур усмехается, а затем просит: — Передай Батур, что я не хотела и столкнулась с ней случайно. Она так обрадовалась, что я едва смогла от неё уйти, — она сглатывает, чтобы выпалить всю накопившуюся желчь с горечью и слезами, застрявшими в горле. — Тебе не объяснить это чувство — оно разрывает меня изнутри, нет уже сил терпеть.
Её рука тянется куда-то под мантию, к горлу, и не без усилия вытягивает верёвочку, на которой Могрул видит знакомую бусину. Некоторое время Шелур держит её на ладони, затем передаёт ему и выдыхает, будто избавилась от тяжести. Она раздаёт Могрулу всё, что имела: единственную ниточку к прошлому и маме, которую она себе выдумала, брата, а затем и свою жизнь. Любовь в ней тяжела, точно гора — теперь ему жить с этим наследством.
Аура наполняется смертью, как чаша в его храме — дождевой водой. Отпустив остатки контроля, Шелур всецело отдаётся той части, что отмерла давно и висит тяжким грузом. Шукул ушёл, но какая-то его часть всё ещё мертва в ней, та, которой Шелур никогда и не обладала — его храбрость, сила и благородство.
Солнце пребывает, он чувствует всей кожей, хоть и сидит под каменным сводом: что-то умирает у него на руках, а что-то рождается в тот же миг.
— Белорукий, прими душу самой непослушной из дочерей, которой твой жрец обязан жизнью. Найди половину её души и воссоедини, ибо одна часть не может существовать без другой.
Шелур говорила, что Юртрус искалечен настолько, что утратил слух, поэтому Могрулу приходится повторять просьбу снова и снова. Он шепчет до тех пор, пока Согорим с усилием не разрывает железную хватку рук. Лицо бывшего вождя опухло от побоев, во рту не хватает нескольких передних зубов, а копьё в его руке переломано пополам — и всё же Согорим счастлив: глаза блестят, чего Могрул, который знает его только калекой, не видел ни разу. От этой радостной рожи его передёргивает, и руки пытаются крепче ухватиться за Шелур.
— Она умерла, Могрул. Послушай меня очень внимательно, — говорит Согорим негромко, но настойчиво, будто гипнотизирует своим сверкающим взглядом. — Ты должен её немедленно отпустить и пойти со мной, — Могрул только рот открывает, не собираясь особо говорить, но Согорим, конечно, понимает. — Я не позволю её тронуть, но подумай о тех, кто ещё жив, подумай о своём храме. Будет время.
«Согорим всё сделает правильно», — так Могрул думал ещё в храме, поэтому доверил свою жизнь и драгоценные воспоминания, не боясь быть непонятым. Вот и теперь он послушно, словно ребёнок, кивает и поднимается. Без лидера орк дичает, проваливается за красную пелену ярости, где здравым мыслям не остаётся места.
Рассудком Могрул понимает, что самое страшное позади, однако на этом моменте жизнь не кончится, не уйдёт в вечную тьму — дальше от них потребуют объяснения, десятки орков в растерянности начнут метаться по недрам гор в поисках жертвы.
Человек, которого Могрул назвал Клинком во Тьме, говорит так же складно, как Согорим — наверняка он тоже лидер:
— Эдан Фарлонг. Рад, что не умер… снова, но хотелось бы услышать объяснения: эмиссар Уотердипа жив?..
Пока решается их судьба, Могрул пытается собраться, чтобы в любой момент прикрыть Согорима. Посох чуть ли не трещит в руках, и эльфийка, бросив на него взгляд, тут же уходит подальше, к воинственному дворфу. Причина довольно очевидна — ритуальные белые перчатки всё ещё на нём, а тонкие эльфийские чувства подсказали, из чьей кожи те сделаны. Пусть сто раз подумает, прежде чем лезть.
Каталмач недолго стоит за спиной их лидера и, заметив что-то в глубине пещеры, отходит в сторону. От чужой молитвы мурашки бегут по коже; магия паладина колкая, сильная, точно раскалённый ветер. Могрул вздрагивает, переводит взгляд и замирает, увидев, что он склонился над Шелур. Не осознавая, что будет делать, он подходит, игнорируя взгляд Согорима, и встаёт рядом с губителем орков, тем, кто крошит черепа, как яичную скорлупу.
Только откуда взялось столько скорби на лице — да по орку? Могрул ошарашено смотрит ему в лицо, затем переводит взгляд на Шелур, будто той ещё может грозить опасность.
— Мне приходилось видеть смерть юных, но я никогда не задумывался, что эта беда — общая, — негромко говорит Каталмач, однако его низкий голос гулко разливается в эхе. Согорим рассказывал, что у паладинов и жрецов много общего, и Могрул только теперь понимает, что именно. Он опускает голову и выдаёт всё, как на духу:
— Это моя дочь и ученица. Я потерял её давным-давно и обрёл вновь лишь час назад. Её брат тоже упокоился здесь.