— Неужто? — притворно удивился Анимподист Харитонович.
— Ей-бо! — подтвердил старик. — Жирные, знаешь, и большие.
— А что она ест?
— Кто?
— Да рыба, карпы...
— Прикармливать, конечно, приходится, умная работа, — сказал со знанием дела старик.
— И что, у тебя только карпы или у кого еще есть?
— И у других есть. Многие у нас развели. Кто от жизни хочет получить побольше, тот развел... — Иван Краснов лукаво покосился на собеседника, едва заметно усмехнулся уголками рта. — Взять, к примеру, твово сына Геннадия. У него тоже на огороде озеро, только не от бомбы — сам выкопал. Пригонял бульдозер, вырыл. И экскаватор пригонял... Теперь у него рыба, как в садке, по сорок бочек в год добывает. Как сыр в масле катается, да!..
— Ты узнал меня? — после молчания спросил Анимподист Харитонович.
— А то как же, узнал, — сказал Иван Краснов. — Соседа да не узнать, сколь годков вместе прожили!..
— Меня-то ждут ли?
— А насчет этого ты, брат, сам узнай, — уклончиво ответил старик. — Насчет карпов мне все доподлинно известно: много твой сын Геннадий добывает, а насчет ожиданьев — это тонкости семейные, надо самолично убедиться. А со стороны смотреть, не шибко-то чего разглядишь.
— Ладно, я пойду, — нерешительным голосом выговорил Анимподист Харитонович. — Дома-то есть ли кто?
— Все, брат, дома, ступай, да без сумлениев, — сурово выговорил вслед Иван Краснов. — К себе домой ворочаешься, а не на чужое подворье, сам должон понимать.
Анимподист Харитонович, медленно подойдя, толкнул калитку, во дворе громыхнула цепь, взлаял сторожевой пес.
Деревянный огонь
«Шик-ширык!» Магарыч сидел на видном месте, на гранитном камне, у самого подножья высокой Осиновой горы, и, положив на колено деревянный брусок, проводил по нему другим, точно таким же, — похоже, он шлифовал поверхности обоих брусков. А зачем ему было это нужно, бог весть. «Шик-ширык!» — он работал с увлечением, сбочив от старания кудрявую голову, высунув от усердия язык, с веселым лицом. Мимо него на смену в шахту проходили шахтеры с карбидными горелками в руках, иные останавливались на минуту: что творит золотничник Магарыч, тот Магарыч, которому счастье подвалило — самородок добыл, — что он творит? — и проходили мимо, не принизив своего горняцкого достоинства вопросом. А иные любопытствовали: чем занят, Магарыч? — и он, не прекращая своего чудного занятия, отвечал на вопрос вопросом же: разве не видишь?
— Видеть — вижу, — отвечал шахтер, — а понять — не пойму, — зачем тебе нужно натирать деревяшки.
— Значит, нужно, — уклонялся от ответа Магарыч, продолжая в том же духе работу. — Надо — тру.
«Чудак! — качали головой шахтеры, проходя мимо. — Чудак!» — но думали про себя, а насмешничать над Магарычем не торопились. Было — смеялись, пальцем показывали: вон чудак-золотничник идет! — вон горе-золотничник идет! — вместо того чтобы в шахту под землю спуститься, зарабатывать верные деньги, шастает по горам, по ручьям шнырит, фарт разыскивает! — не дурак ли?! Обносился, в лохмотьях ходит, поршни на ногах — в дырьях. Так было. А что вышло? Год-другой шатался по горам Магарыч и добился-таки своего: разыскал золотой самородок, такое счастье ему привалило! Шалаш-землянуху, в которой он жил, — забросил, купил дом. Женился на хорошей бабе. Живет теперь — ни о чем не тужит. Вот и смейся над ним. Трет одну деревяшку о другую — значит, неспроста трет, зачем-нибудь это ему нужно. Зря не станет.
А Магарыч, в самом деле, не напрасно трет. «Шик-ширык!» — трет, усмехается, язык показывает, будто дразнится, а в голове у него свое. Думает Магарыч, вспоминает.
Вспоминает Магарыч деревню, родной дом, где он вырос, отца — простого мужика — пахаря и сеятеля. Богатый у отца дом, пятистенный, велико и подворье, где стоят в стойле кони, а в хлевах и стайках — коровы и овцы. Непросто сделаться зажиточным в крестьянстве, непросто получить урожай. А как добиться, чтобы большинство коров телилось двойней, а овцы ягнились не одной, а двумя ярками? Вспоминает: так поучал отец сына.
— Огонь огню — рознь, — говорил отец. — От молнии огонь гневный, божий; от спички — домашний; от керосина — бедовый; от трута — полевой; от пакли — воровской; от древесного угля — колдовской; от пороха — убойный... Огонь огню — рознь, есть еще огонь деревянный — к счастью...
— А какой он, тятя?
— Сжелта-оранжевый, — поучает отец. — Синий с искрами, по краям темнее, а к сердцевине — белый, смотреть больно — такой деревянный огонь. В тот год, как увидеть мне этот огонь, добром я оброс: Красуля отелилась двумя телками, две овцы по три ярки принесли, урожай уродился невиданный, такого никогда у нас не было. В тот фартовый год ты у нас с матерью родился, сынок...