– А ты будешь оплакивать меня, когда я разобьюсь?
Его глаза блестят, они сверкают зеленым хрусталем, и я представляю их разбитыми на миллиарды крошечных осколков – буду ли я плакать? Буду ли собирать то, что от него останется, проклиная себя за то, что не сумела удержать?
Открываю рот, но ничего не говорю. Опускаю взгляд вниз и смотрю на красные пятна, остающиеся от его правой ноги.
– У тебя кровь идет, – говорю я.
– Естественно, – тихо отвечает он.
***
Последний порез совсем небольшой, и я обрабатываю его йодом, закрываю баночку и ставлю на стол, мельком бросая взгляд на три осколка, лежащих на салфетке. Беру бинт и обматываю его ступню. Его голова покоится на мягком подлокотнике дивана, и он удовлетворенно смотрит на то, как я перевязываю его правую ногу.
– Зашить бы, – тихо говорю я, наматывая бинт виток за витком.
– И так сойдет, – отвечает он. Голос его – тихий, хриплый и спокойный. – Посоветуй мне книгу на сегодняшний вечер.
Поднимаю на него недовольный взгляд:
– Я не на работе.
– Это не мешает помочь человеку.
Отрезаю бинт, разрезаю конец на две части и обматываю ими стопу.
– Человеку-то помочь можно, а вот психу – нет. У меня не та квалификация, знаешь ли.
Он смеется, я завязываю концы бинта. Готово.
– Чем мы будем заниматься сегодня? – спрашивает он, глядя, как я убираю его ногу с моих колен. Я вздыхаю и поднимаю на него глаза:
– Может быть сексом? Было бы очень кстати.
Он улыбается, сверкая рядом ровных белых зубов:
– Нога болит, – отвечает он и в его глазах сверкает мерзкий огонек властолюбия – заставил меня просить о сексе. Как попрошайку. Пытаюсь испепелить его взглядом, но, проиграв, закусываю губу и поднимаюсь с дивана – собираю в салфетку кровавые шарики ватных тампонов, собираю аптечку. Поднимаюсь и иду на кухню. Пол я подмела, несмотря на жаркие протесты нестандартной личности, валяющейся на диване – он орал, что это красиво, а я – истребитель творчества, обвинял меня в геноциде свободной мысли, пока я молча орудовала метлой.
– Библиотека наверху, – кричит он мне в спину, пока я открываю дверцу и выбрасываю мусор в ведро. – Выбери нам что-нибудь.
Остаток третьего октября мы читали «451 градус по Фаренгейту», а четвертое провели в «Вирте» Джефа Нуна. Я, кстати, немало удивилась, найдя эту книгу на полке, и кое-что поняла.
***
Полночь, четвертое октября плавно перетекает в пятое, и мы встречаем его вместе – тонкая пелена света ночника на странице книги, и его рука на моей спине. Если бы не тонкие пальцы, скользящие по моей коже, я бы бросила чтение еще вчера. Если бы не возможность лежать у него под боком, вдыхать его запах, слушать тихий смех, язвительные замечания и пошлые зарисовки, рожденные книгой, ночью и двумя телами под тончайшим покрывалом похоти, я бы замолчала. Если бы не искрящееся эго, завораживающее блеском самолюбие, и сверкающая миллиардами осколков совершенно уникальная точка зрения на весь этот мир, я бы ни за что не пошла за ним, но… Господи, как же прекрасно, что есть бесконечная вселенная этих «если бы», а я сорвала джек-пот – мне достались самые изысканные, самые горькие, самые неповторимые «если». Замолкаю, отрываю взгляд от книги, смотрю на кончик длинного носа и поднимаюсь по переносице к зеленым глазам:
– Это не съемный дом, – говорю я.
Он удивленно вскидывает брови, а затем улыбается:
– Правда? – улыбка оголяет его зубы. – С чего ты взяла?
Я закрываю книгу и поворачиваю обложкой к нему:
– Вот с чего.
Он смотрит на книгу, затем на меня:
– И что? Книга, как книга – обложка, страницы, слова на бумаге.
Я улыбаюсь:
– Да, да, все на месте. А вот слова на бумаге… у них, знаешь ли, весьма своеобразный порядок, характерный отпечаток и интонации. Это книга на любителя. Брэдбери можно увидеть в любой коллекции, а вот это, – я машу книжкой из стороны в сторону, – нравится далеко не всем. Грязновато, знаешь ли, да и в нашей стране выпущено относительно недавно, и о ней немногие знают. Это не классика, интерес к которой продиктован общественным мнением, это – самостоятельный и весьма своеобразный выбор. Эта вещь не безлика, не декорация большого дома в аренде. Эта книга чья-то.
Он смотрит, и тонкий серп улыбки меркнет – его лицо становится задумчивым.
– Итак, чей это дом?
Он убирает руку с моей спины:
– Это дом Рут.
Моя челюсть глухо падает вниз, я закрываю руками лицо:
– Господи… – в голове мелькают образы, мысли, ругательства. Я должна была догадаться.
Отрываю руки от лица:
– Вы спите?
Он мотает головой и кисло ухмыляется:
– Я уже говорил.
– Значит соврал!
– Ну, так что мешает мне сделать это снова?
Бессильно рычу:
– Ну, ты и сволочь… Я ведь тебе не вру!
Он улыбается:
– Кто же тебе не дает?
– Хочешь, чтобы я врала? Рассказывала небылицы?
– Любая твоя небылица, все равно будет автопортретом. Небылицы или правда – мне будет интересно.
Я сверлю его взглядом, я пытаюсь разглядеть в нем чувство вины или замешательство, но он хитро щурится, улыбка делает его взгляд совершенно непроницаемым и навязывает мне его волю – опускаю глаза и смотрю на свои руки:
– Что мы будем делать, если она войдет сюда? Вот прямо сейчас? – снова взгляд на него.
Он протягивает руку, касается тыльной стороной пальцев моей щеки:
– Никто не войдет, – тихо говорит он.
– Почему? Это ведь её дом? Кто мешает ей…
– Ей сейчас не до тебя,– перебивает он. – И не до меня… Ни до кого.
Я смотрю на него и мне все тяжелее оторвать взгляд от его губ. Я вслушиваюсь, всматриваюсь и пытаюсь понять, послышалась ли мне тоска?
– Что с ней? – спрашиваю я.
Его пальцы – теплом по моей щеке, его глаза – терпеливой усталостью по моему лицу:
– Затяжной творческий кризис.
Глава 7
Утро. Выхожу из комнаты и борюсь с желанием громко хлопнуть дверью. Какой смысл? Все равно не услышит, а если и услышит – посмеется только. Иду по коридору, хмурюсь, кусаю губы – тут никакие слова не помогут. Тут нужны наручники. Спускаюсь по лестнице, ловлю воспоминания в своей голове – слова летают и щебечут надоедливой стаей – не так-то просто сладить с ними. Я тянусь, я пытаюсь их поймать, но куда там! Уж больно дикие. Их тонкие клювики врезаются в мое самолюбие:
Пожалуйста, не уходи.
Бессильно скриплю зубами, сжимаю кулаки – наивная дура.
Останься. Я хочу проснуться с тобой.
Боже мой… от таких приторных банальностей я бы тоже сбежала. Но что я могла поделать? Меня понесло…
Не уходи.
Останься.
Объясни.
Останавливаюсь и рычу – град воспоминаний обрушивается на меня лавиной крохотных иголок. Они впиваются в моё эго, вонзаются, пробивают насквозь и добираются до сладкого, желанного стыда – он льется сквозь порезы и заполняет меня, заливаясь в легкие, не дает мне нормально вздохнуть, покрывая испариной спину.
Разреши.
Расскажи.
Позволь мне.
Закрываю лицо руками и пережидаю град.
Хочу быть с тобой.
Хочу прикасаться к тебе.
Я хочу тебя. Боже мой, как же я хочу тебя…
Так, все! Хватит! Кручусь на месте, словно волчок, и впервые за все время, что я здесь, мне хочется понять – как? Как это работает? Некрасив, неласков, сволочь редкостная… Но работает! Работает, мать его, безотказно, потому что вот она я – на предпоследней ступеньке, верчусь вокруг себя, сыплю проклятиями и ловлю воспоминания за их юркие, тонкие крылышки. Идите сюда, сволочи, и хватит клевать меня! Но как? Впервые мне необходимо понять механизм. Все это время я просто наслаждалась, купалась в его обаянии и том, чего не купишь ни за какие деньги – совершенно неповторимые моменты вожделения, страха, ненависти, и чего-то невероятно сладкого, а теперь… Теперь, да, пожалуй, я хочу понять суть вещей!