Выбрать главу

Опер громко и грязно выругался, но ни один звук не потревожил неподвижный горячий воздух, словно слова провалились в живот. Словно ему откусили язык словно тому, из подвала-морга.

Между тем, взяв опера в кольцо-треугольник и приблизившись на расстояние около метра, коты встали на задние лапы и начали расти. Да, неудачно он выбрал позицию, пустив одну из этих тварей за спину. Надо бы перегруппироваться, хотя, какая разница — все равно он сейчас не более чем мышь.

Выход оставался один — очнуться, очнуться от этого мерзкого сна, от этого невообразимого бреда. Сон не хотел отпускать, «о сработал механизм самозащиты — из последних сил мозг отпрянул от грани сумасшествия, соскочил, как рыбка с крючка и послал импульс на глаза:

(— открывайтесь…)

Глаза с трудом повиновались.

Малючков очнулся в липком поту и начал бешено озираться, как загнанный зверь. В раскрытое окно вязко лился душный августовский закат. Липкий пот напомнил:

(— значит, жив. мертвые не потеют — какая веселая шутка!)

Сон прошел, но облегчение не наступало. Было не просто страшно, а жутко, ибо страх и жуть коренятся в разных слоях психики. Жуть сконцентрирована в глубинном подсознании, на самом дне души. где еще царствуют кровавые языческие боги. Страх же находится там, где библейский бог обещает грешникам адские муки. Когда человеку страшно, он хочет спрятаться, укрыться. Когда жутко, хочет бежать… Нет, ноги сами бегут.

Вот и Малючков вскочил с кушетки, дико озираясь по сторонам и начал лихорадочно носиться по небольшой квартире, натыкаясь на углы, сбивая какие-то пустые коробки и везде зажигая свет — в кухне и санузле и прихожей, торшер, люстру, ночник. В поисках неизвестно чего он заглядывал за занавески, смотрел под кровать, резко распахивал дверцы шкафа. Даже в духовку плиты заглянул, засаленный противень вытащил:

(— конечно, там никого быть не может, я знаю… но на всякий случай надо проверить)

На кухне опер за что-то зацепился и грохнулся на пол, отбрасывая в сторону табуретку. Перед его носом кучкой лежала застывшая кашица из мозгов с кровью:

(— господи, когда же это наваждение окончится? словно в том кошмарном сне, по дороге к площади…)

Некое спокойствие наступило лишь при полной иллюминации. Свет порождает тени, но когда его много, тени прячутся по темным углам. Сны есть сны и не связаны с реальностью '— ни котов, ни новых трупов в квартире не обнаружилось. Никакие это не мозги под кухонным столом. а засохшие кильки в томатном соусе. Стыдно, товарищ опер! Испугались, как ребенок. Но чу, что это за звуки? Ах да, это все еще странная кассетка на автореверсе крутится, порождая столь чудовищные и нелепые образы:

Я крикну:

— Эй, спаси! — и жду ответ…

Но пусто небо, никого там нет

Малючков затравленно посмотрел в окно. Поздний вечер, почти не отличимый от ночи. Рваные облака поймали в сети бледную луну и волокут ее по небу. Накрапывает дождь и в лунном свете капли кажутся каплями лунной крови. Непривычная тишина с вкраплениями сердцебиения ужаса…

Прочь!

Забыв опечатать квартиру, даже и не захлопнув дверь, перепуганный опер рванул в московскую темень. С него довольно! Ему тоже жить хочется.

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

БУХАРЕСТ-МОСКВА

ИЗВЕСТНЫЙ ВАМПИРОЛОГ

Сложно ответить, почему мы выбираем ту или иную профессию, почему одни из нас становятся кровожадными маньяками, другие с удовольствием описывают их жуткие похождения в бульварных романчиках, а третьи с упоением заглатывают страницу за страницей и просят продолжения. Можно говорить о переплетении ген, перипетиях судьбы или вспоминать пошлую и бульварную теорию Ломброзо, но как рационально объяснить историю, произошедшую с Лилиан Эминеску?!

Лилиан работала бухгалтером крупного часового завода в центре Бухареста, уже пять лет состояла замужем за главным инженером того же предприятия и любила пить слегка разбавленное красное вино с мамалыгой и брынзой. Ничего особенного. Экономический кризис, уже несколько лет бушевавший над Румынией, их семью особо не затронул. На фоне все более нищающего народа, Лилиан могла себе позволить и новые платья, и рестораны по праздникам. Детей пока не заводила, но планировала в недалеком будущем. А пока, казалось, живи да радуйся. И вдруг, совершенно неожиданно для всех, она начала чудить: бросила хорошего мужа и перспективную работу, и все ради того, чтобы стать исследователем вампиризма, его истоков и течений, сопутствующих правды и вымысла. Произошло именно это, но что же именно произошло?

К 30 годам, когда на изящную точеную фигурку Лилиан похотливо засматривались не только старые кони, но и молодые жеребцы, когда днем все было замечательно — цветы и подарки, улыбки и комплименты, что-то разладилось со сном. Не в смысле бессонницы, но уже которое утро подряд Лилиан просыпалась совершенно разбитой и подавленной. Какой-то чертик сразу после пробуждения тащил ее к зеркалу:

(— смотри внимательней)

Чертик заставлял отыскивать на красивом лице следы времени и увядания. Едва заметные морщинки возле глаз придавали ей дополнительное очарование, но все-таки были морщинки.

А по ночам приходили сны, сюжетность которых варьировалась, но эмоциональный лейтмотив не менялся: ускользающее время. Не менялось и сопровождающее ощущение растерянности и крайнего недоумения.

Иногда снился черноморский курорт Констанца, лучший в Румынии, на который Лилиан приезжает вроде только вчера и ожидает прекрасно отдохнуть и развлечься в течении длительного отпуска. Но наутро звонит портье и сухо сообщает, что номер пора освобождать.

— Как, почему? — недоумевает Лилиан, а в ответ слышит:

— Срок вашего пребывания закончен.

— Это какая-то ошибка. Я только вчера въехала, я даже не успела искупаться.

Но никакой ошибки не было. По календарю действительно прошло более трех недель.

Иногда появлялась дряхлая, высохшая старуха со слезящимися загнанными глазами, которая спрашивала, сколько сейчас времени. Лилиан смотрит на свои модные часики и вежливо отвечает. Но старуху ни часы, ни минуты не интересуют — ей важно знать, какой сейчас год. Лилиан этого не помнит и оборачивается извиниться, но в комнате никого нет, да и дверь заперта изнутри. Тогда-то и возникает понимание, что именно она является той убогой жалкой старухой. А куда делись же десятилетия жизни, какой кобыле под хвост?!

В Румынии нет профессиональных психоаналитиков, но и без них легко определить подоплеку этих снов — неодолимое желание жизни, вечный страх смерти. Рано или поздно они приходят ко всем и каждый борется с ними своими методами. Точнее, пытается бороться…

— Допустим, но при чем здесь вампиры?

А вот при чем:

Они олицетворяют власть над временем, они опосредованно доказывют наличие тайны. А тайна дает шанс на бессмертие.

— Допустит, но вампиров нет в нашем просвещенном веке!

Может быть и нет. Это не столь важно, ибо скуку позволительно развеивать и интересным вымыслом.

А Лилиан стало необычайно скучно в кругу привычных понятий — семья, работа, зарплата. Это нередко бывает — живет себе человек, суетится, радуется и огорчается дурацким бытовым мелочам, и однажды заявляет:

— Все! С завтрашнего дня начинаю новую жизнь, интересную и полноценную.

В 99% случаев назавтра ничего не меняется, но в 1%, который и произошел с нашей героиней, назавтра она не смогла вернуться к скрупулезному подсчету чужих и постоянно инфлирующих бань и лей, к изматывающей скукотище годовых балансов и квартальных отчетов. Вампиры — это гораздо интереснее.

С самого начала своей необычной карьеры исследователя запредельного, Лилиан относилась к историям о кровавом графе Дракуле и прочих ему подобных существах если и не скептически, то и без особой веры. Если честно, ей недосуг проводить грань между вымыслом и реальностью, между сказкой и былью, она напряженно работает. Несколько месяцев в году, особенно весной, Лилиан путешествует по селам и деревням в районе Келеда, роется в старых деревенских и церковных архивах, записывает народные легенды и сказания. Она старается собрать максимум информации, максимум материальных свидетельств, дошедших из тех лет. Это очень сложно, ибо многие века пронеслись над этими землями ураганами войн и разрушений. Комментировать добытые данные она пока благоразумно воздерживается — именно так же относятся некоторые исследователи к Христу, не пытаясь доказать его историчности, как личности или истинность совершенных ими чудес.