— Вы что же, не понимали, что она задыхалась от этой вашей так называемой доброты? Позвольте не поверить вам, господин Жанте, что все это вы проделывали без умысла. Вам было необходимо, чтобы она всегда чувствовала себя виноватой, придавленной своим позором, потому что нормальной женщине вам стыдно было бы смотреть в глаза…
Гнев подступал ему к горлу. Он сжимал кулаки, сидя в своем кресле напротив Жанте, который сидел спокойно, чуть ли даже не с улыбкой на лице.
— Вы зачем сюда пожаловали? Может быть, надеялись, что я пожалею вас, что я стану просить прощения за то, что жил с вашей женой? Вы-то ведь ровно ничего ей не давали. А от нее требовали всего. Неужели вы не понимаете, что не может человеческое существо, живая женщина, изо дня в день торчать в четырех стенах, ожидая, что ее повелитель, думающий совсем о другом, соблаговолит милостиво подать ей знак… что он рассеянно погладит ее по головке…
Он остановился, чтобы передохнуть, глаза его были полны презрения.
— И, если уж на то пошло, я думаю, вам даже полезно все это услышать. Мало того, что вы импотент. Вы еще и нравственный урод, вы даже в эту минуту до того собой довольны, что сидите и слушаете меня с блаженным видом. Вам, видите ли, угодно было собственными глазами увидеть мужчину, к которому ваша жена прибегала каждую неделю, потому что ее жажда жизни была сильнее всего, сильнее жалости, сильнее…
— Она говорила это слово — жалость?
— Только что я раскаивался, что пришел сюда. А теперь даже очень рад этому. А то в последнее время я ведь тоже был немного склонен жалеть вас…
Жанте по-прежнему сохранял спокойствие, и удивительное это было зрелище — этот человек, неподвижно сидящий в чужом кресле, среди чуждой ему обстановки, и пристально, невозмутимо смотрящий на другого человека, от которого его отделял целый мир.
— Вы подумали о ребенке? — тихо спросил он ровным голосом.
Этого оказалось достаточно, чтобы вывести его собеседника из себя.
— Разумеется, я по-прежнему буду за него платить. Возможно, в связи с моим отсутствием в этом месяце деньги не были внесены своевременно. Я справлюсь у своей секретарши.
— Я взял его содержание на себя.
— Я верну вам эти деньги.
— Не надо. Дело не в деньгах.
— Если я правильно улавливаю вашу мысль… поймите, я человек семейный и не могу…
— Понимаю. А я могу.
— Это значит, что…
— Еще не сейчас, мальчику ведь надо свыкнуться с этой мыслью… Мало-помалу он привыкнет… И тогда…
Бодуэн сомневался, правильно ли он понял. Не показалось ли ему в эту минуту, что он ошибся в этом человеке, что был неправ?
— Вы собираетесь его усыновить?
— Да.
— Не знаю, каким образом я мог бы помешать этому.
— А вы и не можете.
— Больше вы ничего не желаете мне сообщить?
— Больше ничего. Кроме того, что Жанну похоронили в Эснанде.
— Это я знаю. Знаю также, что вы на похороны не поехали.
— А вы?
— Я тоже. Но я — другое дело. Кроме того, я ведь был в Бостоне.
— Да…
Жак Бодуэн встал и, в последний раз взглянув сверху вниз на Жанте, ибо тот все еще продолжал сидеть в кресле, направился к стойке.
— Запишите на мой счет, Ганс.
— Хорошо, господин Бодуэн.
С этим было кончено. Почти кончено. С остальным пришлось ждать почти месяц. Жанте не хотелось подниматься на четвертый этаж. Он ждал дня, когда мадемуазель Кувер явится за деньгами.
Она спустилась день в день и постучалась в его дверь.
— Прошу прощения, сегодня тридцатое и…
— Входите, мадемуазель Кувер, деньги вам приготовлены.
Он снова изменился с тех пор, как она его видела, и это начало беспокоить ее.
— Садитесь.
— Понимаете, мальчик вот-вот вернется из школы…
— Вот о нем я как раз и хочу поговорить с вами. В последнее время, когда мы встречаемся на лестнице или на улице… Я уже начал его приручать…
— Вы подарили ему ковбойский пистолет, коробку цветных карандашей. И мороженым вы его тоже, кажется, угощали?
— Он уже не так меня ненавидит…
— Чего вы, собственно, добиваетесь?
— Мало-помалу он поймет…
— Да что он должен понять?
— Что я не враг ему и не был врагом его матери. Что он будет потом жить здесь… Еще не сейчас, не пугайтесь… На какое-то время я еще оставлю его у вас…
— Что вы такое болтаете?
— Я собираюсь его усыновить и уже говорил об этом с инспектором Гордом…
— И он что, одобряет?
— Сначала он удивлялся, но потом понял и обещал помочь со всякими формальностями.