- На одном конце червяк. А кто на другом? - шутливо, вполголоса спросила Ганна.
Леше тотчас передалась ее шутливость, и он стиснул зубы, чтобы не рассмеяться.
- А кто же на другом? - повторила она.
У Леши задрожали плечи, и он поспешно отвернулся.
Пройдя рыбака, оба прыснули. Потом взглянули друг на друга и снова фыркнули. И еще долго сдержанно смеялись, оглядываясь на невозмутимого человека.
По гранитным ступенькам они спустились к самой воде, сели и плотно прижались друг к другу, как будто отошли от остального мира.
Здесь было тихо. Все звуки приглушались и отдалялись. Шипели машины, шуршали шаги прохожих, слышался тихий разговор. Но все это было там, наверху, на набережной. А тут чуть всплескивалась вода, почти не отражая ни домов, ни людей.
У моста стояли пароходы и баржи, ожидая часа развода. Они не шевелились, не покачивались и казались монументами, поставленными здесь на века. И все вокруг, покрытое тусклым цветом, как бы лишилось других красок и потому казалось необычным и сказочным. Даже шпиль Петропавловки не блестел и не сверкал, а как бы сливался с тусклым небом, с тусклыми домами, с тусклой зеленью и потемневшей водой. Этот тусклый цвет, не меняясь и не сгущаясь, опускался на город, едва скрывалось солнце, и держался до нового восхода.
Было самое прекрасное время года. Белые ночи. Огней не зажигали. Только по часам можно было определить время.
- Полпервого, - сказал Леша.
- Уже?
Они говорили вполголоса, словно боялись вспугнуть эту чуткую тишину, этот сказочный непривычный мир, эту притихшую воду и застывшие баржи у моста.
- Хорошо, - прошептала Ганна.
Издалека донеслась песня. Ни слов,ни мотива не разобрать,будто пели глубоко, под этой черной водой, даже не пели, а играли на каком-то сказочном инструменте.
Послышался легкий всплеск, наверное сонная рыба перепутала время и встрепенулась раньше срока. Река не шевелилась, черные тени от парапетов почти сливались с водой. И оттого, что река была неподвижной, этот всплеск тоже казался далеким, прилетевшим сверху, с земли.
- Мы всегда будем вместе,-прошептала Ганна.
Она почувствовала, как он еле заметно кивнул головой, и закрыла глаза.
- Леша, скажи... Вот если со мной что случится...
- Ты что? Спросонья, что ли?
- Нет... Допустим... Ты меня не оставишь?
- Да брось ты... Такой резко положительный человек...
- Нет, скажи,-повторила она, не открывая глаз.
Ганна знала, что он не оставит, и представляла, что он скажет, но ей хотелось услышать его слова сейчас.
- Скажи...
Она почувствовала его дыхание на своей щеке.
- Скажи,-настаивала она.
- Никогда не оставлю. И выбрось эти мысли... Это уже серьезно прошу.
- А я тебя... Какой бы ты ни был, что бы с тобой ни случилось...
Раздался протяжный скрип, полязгивание. Тотчас послышались голоса, будто ждали этих звуков, как условного сигнала. Голоса были вялыми, уставшими и не походили на голоса людей. Казалось, это перекликаются ночные птицы.
Когда Ганна открыла глаза, мост уже развели, он и в самом деле походил на гигантскую птицу, распростершую крылья для взлета. Но птица все не взлетала, а баржи и пароходы начали двигаться ей навстречу. Они ползли медленно, не нарушая покоя, как и должны были двигаться монументы, которые перекатывают по гладкой и черной дороге на новое место.
Все, что происходило вокруг, не походило на явь, но не было и сном, Ганна все видела и слышала - и спокойная ночь, и очертания одноцветных домов на том берегу, легкое воркование воды и бесшумное движение барж по реке-все казалось подчиненным таинственной силе.
- Закрой глаза,-прошептала она.-Нет, закрой.
Закрыл?
- Ну, закрыл... По просьбе трудящихся.
- Ты когда-нибудь молился?
- Ты что? .. Ну, в самом деле?
- Не открывай глаз. Отвечай.
- Ну я ж не верующий... И ты...
- А я молилась... Маленькая... Про себя... Не богу, конечно, а кому-то... Не знаю кому... Чтобы маму нашел...
- Не нашел же,..
- Нет, не нашел... А ты скажи мне всю-всю-всю правду... Ты ничего от меня не -скрываешь? Ни в чем не обманываешь?
- Ну что сделать, чтобы ты поверила?
- Просто скажи правду.
- Да я уже сто раз говорил.
Она прижалась щекой к его щеке.
Так они сидели долго, не открывая глаз.
Неожиданно что-то мягкое, теплое и ласковое коснулось ее лица.
Ганне представилось, что это само счастье погладило ее. Она хотела сказать об этом Леше, но не сказала, побоялась спугнуть прекрасный миг.
Солнце-красное, круглое, еще неяркое-висело в разводе моста.
Барж и пароходов уже не было, и казалось, что мост развели специально, чтобы пропустить солнце.
Все вокруг преобразилось, ожило, засверкало красками, сделалось знакомым, только в тысячу раз красивее, чем всегда. Все вокруг было чистым, свежим, радостным, будто умытым. Шпиль Петропавловки сиял. Деревья сверкали зелеными вершинами, и каждый листок был ясно виден. Окна домов блестели.
А вода стала синевато-голубоватой. В глубине ее были видны стайки коричневых рыбок. А на поверхности отчетливо отражались искрящиеся на солнце парапеты, арки моста, лица Ганны и Леши.
Ганна, глядя в воду, машинально принялась поправлять прическу. И вдруг словно спохватилась:
- Идем, Лешенька. Сегодня столько дел.
Она заговорила громко, по-дневному, без опаски вспугнуть тишину и таинственность.
Леша, не возражая, поднялся и подал ей руку.
Навстречу им попадались парочки, такие же счастливые, как и они, проносились машины, сверкая лакирован. ньши крыльями. Все так же, не шевелясь, стоял рыбак со своей длинной удочкой. Теперь он не вызывал смеха.
Просто казалось, что так и должно быть.
- Идем, Лешенька. Идем, может, такси схватим.
Ганна, тряхнув головой, побежала, увлекая его за собой. Венок рыжих волос распустился, толстая коса скатилась на плечи и, подпрыгнув, развернулась во всю спину.
Ганна любила свою работу больше всего на свете.
Еще с ремесленного сохранила она ощущение чуда от того, что такой большой и такой тяжелый станок делается послушным, подчиняется ей и понимает ее, как живой.
Когда Ганна выточила первую деталь, нарезала первую гайку, ей не верилось, что это сделала она, что гайка получилась настоящая, такая, какую делают старые мастера.
Ганна остановила станок, прошла по цеху, отыскивая, кто еще нарезает такие же гайки. Оказалось-слесарь Уклейкин. Она тихонько взяла из его ящика гайку и, уйдя в умывалку, долго сравнивала ее со своей. Выходило точь-в-точь как у него.
И тогда гордость и радость овладели ею. , После ремесленного Ганна попала на этот завод, в бригаду Полины Матвеевны. Ей сразу же дали норму, и она опять заробела. Разве может она угнаться за Полиной Матвеевной, за другими слесарями, работающими на заводе по многу лет?
- Ручки белые все-то сделают,-ласково ободрила Полина Матвеевна.
Ганна неясно помнит мать, но ей показалось, что эти слова сказала мама. "Сделаю, все сделаю", - про себя ответила она и как бы выбыла из цеха, ничего и никого не видя, кроме станка, кроме резца и детали.
- Поздравляю, доченька,-в конце дня сказала Полина Матвеевна. - Почти норму дала. Нет, нет. Нынче все. Завтра я тебе покажу кое-что, для скорости, - п потянешь.
Ганна, помнится, расплакалась без причины, и Полине Матвеевне пришлось провожать ее до самого общежития.
- Что случилось? - всполошилась тогда Галка Матвеева, подружка Ганнина.
- Почти норму выполнила, от радости.
На следующий день к ней вновь подошла Полина Матвеевна:
- Не так делаешь-то. Вот приглядывайся, как надо.
Так и нянчила Ганну Полина Матвеевна, следя за каждым ее шагом.
Так и росла Ганна, по капле собирая драгоценный опыт дорогих своих учителей.
Ганна любила людей, в каждом искала добринку и старалась сделать так, чтобы и другие заметили эту добринку в ее товарище. Единственное, что вызывало в ней неприязнь, это нелюбовь человека-к работе...