Письменному голове мерещились богатства новой страны, что лежала за диким Даурским камнем. В суме Пояркова лежала свернутая в трубку «наказная память» Петра Головина: «…и на Зие-реке будучи, ему, Василию, расспрашивать всяких иноземцев накрепко про сторонние реки падучие, которые в Зию-реку пали, как люди по тем сторонним рекам живут, седячие иль кочевые, и хлеб у них и иная какая угода есть ль и серебряная руда и медная, и свинцовая по Зие реке есть ль и что иноземец в расспросе скажет, и то записывать именно. И чертеж и роспись дорог своей и волоку, и Зие-реке и Шилке, и падучим в них рекам и угодьям, прислать в Якутский острог, вместе с ясачною казною; и чертеж и роспись прислать за своею Васильевой рукою…».
Со всем увлечением, на которое была способна твердая душа Пояркова, он принялся за исследование новой страны. Он «разведывал про руду, и про синюю краску, и про дорогие камни», гнал, торопил свою дружину, чтобы скорее пробиться за Зейский перевал. Дружинники плыли по Гономе пять недель, пока лодки еще могли двигаться сквозь молодой лед. Но вскоре Поярков увидел, как Гонома сжала обмерзшие борта судов в ледяных объятьях. Вдали высился угрюмый Становой хребет.
Поярков приказал людям строить зимовье. Нетерпеливый письменный голова двинулся к дикому Даурскому камню на лыжах и нартах и с вершины Станового хребта увидел рубежи Пегой орды. Однако добраться до Зеи всем отрядом в 1643 году не удалось.
В 1644 году на реке Умлекане, что впадала в Зею, поярковский отряд выстроил крепостцу. В наскоро сколоченном зимовье Поярков сделал записи для будущей «скаски» о владеньях Пегой орды. Он узнал о Зее, ее притоках и сам проходил устья Брянды, Гилюя и Ура (Перфильев говорил в Якутске, что именно на Уре-реке залегает серебряная руда).
В верхнем течении Зеи стояли селения и города Пегой орды. Но разве можно было назвать ордой оседлых людей-земледельцев, носящих шелковое платье?
По старой сибирской привычке Василий Поярков пытался взять заложников и скоро взял в аманаты даурского князца Доптыула. С удивлением рассматривали русские стрельцы первого увиденного ими даура — с косой на макушке, облаченного в шелковый кафтан. Поярков приставал к князцу с расспросами: где дауры берут серебро? Доптыул в ответ разъяснил, что местных руд дауры не знают и не ищут, а серебряные изделия достают из Китая.
Василий Поярков узнал, что дауры едят на серебре, ходят в шелках, ловят соболей, делают бумагу, добывают постное масло, которое куда как идет к огурцу. Кстати сказать, оголодавшие в якутской стране служилые с жадностью слушали рассказы о богатствах Пегой орды. Здесь было все — и огурцы, и дыни, и свинина, и курятина, просо и яблоки, пшеничная мука и виноград, вино. Ясно, что поярковской ватаге Даурия показалась землей обетованной.
Поярков был умен. Теребя бороду, письменный голова соображал: пусть «в даурах» он не сыщет ни дорогих камней, ни синей краски, ни серебряной руды. Но, если верить рассказам «языков», он нашел богатства куда более дорогие, чем серебро. Зачем теперь везти хлеб и другие припасы из Тобольска в Якутск? Пегая орда — ближе. Пусть на Лене хлеб тоже сеют; это не повредит делу, а в основном пшеницу можно будет доставлять в Якутск из даурских земель.
Пока Поярков обдумывал все это, у дружины не было даже куска хлеба. Воинам нечего было есть.
Понимая, что на гостеприимство даур рассчитывать пока трудно, Поярков размышлял, как продержаться у рубежа Пегой орды до ледохода, когда можно будет пригнать грузы с Гономского зимовья. Он разделил скудные остатки муки между спутниками; каждый до весны должен был кормиться 30 фунтами хлеба.
Вскоре обессилевшие люди стали есть сосновую кору, добывать какие-то коренья. Но ни кора, ни клубни из промерзшей земли не спасали от гибели. Князец Доптыул смог в конце концов бежать из умлеканского острожка. Очевидно, это он, движимый чувством мести, указал своим соотечественникам, где отсиживались голодавшие русские. К острожку все чаще и чаще стали подходить дауры.
Поярков не хотел сдаваться. Грохотала чугунная пушка, гремели пищали, и тела даур падали на мерзлый луг у стены острожка.
Люди с нетерпением ждали весны, когда можно будет есть и корни трав. Но пришла весна, зазеленела трава, а весь луг перед крепостцей вдруг выгорел от неосторожности служилого, разводившего костер среди высохшей прошлогодней травы. Сердце Пояркова все больше каменело при виде человеческих страданий.