Вон, брат единокровный тещи твоей будущей, инок Вассиан, упокой Господи его душу, — царь перекрестился, — и вогулам, и остякам проповедовал, и чрез проповеди его многие из оных крещение приняли. Затем и священников я с вами отправляю — церкви надо строить, людей в оных привечать. Слышал ты про короля Филиппа испанского?».
Кольцо молчал.
— Да откуда тебе, ты и читать еле умеешь, небось, — рассмеялся царь. «У них, испанцев, тоже Новый Свет есть, Америка называется. И они сначала оную огнем и мечом завоевывать стали — ну вот как мы Сибирь нашу. А потом поняли, что кострами много-то не добьешься, народ — он к добру тянется. Тако же и нам надо, понял?».
— А как же воеводство-то сибирское? — тихо спросил Кольцо.
— Воеводство, — протянул царь. «Ишь чего захотел. Вот когда у вас там мир будет, когда Кучум под мою руку придет, и все прочие инородцы тоже — тогда об оном и поговорим. Ну, иди, — царь отвернулся, — у тебя со свадьбой хлопот-то много, наверное».
— Благодарствую, государь, — атаман поклонился и вышел.
«Воеводство ему еще поднеси, — усмехнулся про себя царь. «Нет, пусть себя покажет сначала, а потом — подумаем».
Борис Годунов, тихонько открыв боковую дверь, смотрел на резкий, очерченный закатным светом профиль государя. Седая борода Ивана Васильевича играла огнем, будто окунули ее в кровь.
— Пешка, значит, — прошептал Годунов, глядя на зажатую в руке фигурку. «Бывает, что и пешка царя-то бьет, коли верный ход сделает».
Марфа одернула на дочери молочного шелка опашень и улыбнулась: «Тако бывает, когда носишь — я, как тобой непраздна была, меня тоже рвало без передышки первые месяца три. Вот и схуднула ты — так то, не страшно, скоро набирать начнешь. Я, впрочем, как тебя носила, — женщина усмехнулась, — не яства-то богатые ела, а все больше рыбу сырую, тут кого угодно затошнит».
Дочка молчала, опустив красивую голову. Марфа вздохнула, и, легко устроившись на сундуке, сказала: «Иди сюда».
Федосья пристроилась у матери под боком и сказала: «Страшно мне, матушка».
— Ну, так ты думаешь, мне страшно не было? — усмехнулась мать. «Я твоих годов в стойбище оказалась, хоша, конечно и знала их язык немного, а все равно — заместо Лондона-то в чум попасть, думаешь, легко мне было? И я тогда уверена была, что Петра Михайловича-то в живых нет, и батюшки с матушкой у меня уж и не было. Однако справилась. И ты справишься, — Марфа поцеловала дочь в смуглую щеку.
— А ежели с дитем что будет? — вздохнула Федосья. «Там же и лекарей нет».
— Так для сего я тебе вон, сколько трав положила, — показала мать на холщовые мешочки, что виднелись на дне сундука. «И тетрадь, в коей все записала. И не забудь, — мать посчитала на пальцах, — в феврале рожать тебе, как откормишь, — следующей зимой, — сразу начинай настой пить. Травы, что за Большим Камнем растут, для настоя оного, — тоже в той тетради отмечены.
— А Кольцо? — испуганно спросила Федосья. «Вдруг спросит — почему я неплодна».
— А ты глазками сделай — хлоп-хлоп, — мать показала как, и девушка робко рассмеялась, — и скажи: «Да уж не знаю, Ваня, на то Божия воля, видно». Детей, Федосья, надо рожать, как тебе самой хочется — вона, мать дяди Матвея покойного, первая жена батюшки моего — надорвалась родами, и померла, а ведь еще нестарая баба была.
— Конечно, если мужик достойный, — как отчим твой, упокой Господи, душу его, — вздохнула Марфа, — так он поймет, а твой…, Не знаю, Федосья, не нравится он мне. Наплачешься с ним еще.
Девушка вздохнула и потерлась, — как в детстве, — носом о щеку матери.
— Что красивый он, — то я не спорю, — кисло сказала боярыня, — да и, наверное, понятно с чем, там тоже все хорошо.
Федосья зарделась. «Да уж вижу, — усмехнулась мать, — ну, ничего, сегодня ночью уж в брачную постель ляжешь».
— Да уж лежала я в ней, — вдруг, горько, сказала Федосья. «Сейчас так, — она не договорила и махнула рукой.
Мать вдруг рассмеялась и подтолкнула девушку. «А ты что губы кривишь? Разницы-то нет никакой, коли уже сладко тебе с мужиком, так от брачных венцов еще слаще не становится.
— Теперь слушай, дочка — коли с Иваном твоим что случится…, На то и война, — жестко сказала мать, видя, что Федосья открыла рот. «Так вот, ты там не сиди, в Сибири-то — Ермак Тимофеевич сразу тебя на Москву привезет, обещался он. Даже если меня здесь не будет уже — придешь на Английский Двор, денег я им оставлю — они тебя в Лондон отправят. Хоша и трое детей у тебя на руках будет — все равно езжай домой, под крыло материнское».