Выбрать главу

Как и все мы, осэдж знал, что на Холберса и даже Трескова нельзя было, к сожалению, полностью положиться. И потому он почувствовал себя удостоенным высокой чести и гордо произнес:

— С лошадьми ничего не случится. Мои братья могут не думать об этом.

Итак мы пошли на медведя впятером… Минут через десять вышли на тропу и дальше следовали уже строго по ней. Пока тропа шла в гору, мы внимательно всматривались в каждый куст и становились тем осторожнее, чем выше поднимались. Коротышка Дик шел вторым, сразу за Виннету. Им хотелось любоваться: он был просто воплощением бывалого, удачливого и чрезвычайно уверенного в себе траппера. Такого попробуй тронь, он всем им покажет, разбегутся любые медведи — и серые, и черные, и бурые, и серо-буро-малиновые, если таковые где-нибудь отыщутся!

Как только мы дошли до того места, где накануне Виннету видел следы гризли, то еще утроили свое внимание. Осмотрели чуть ли не каждую травинку. Но свежих следов не увидели. Перепрыгнули через щель на другую скалу… А вчерашний медвежий след уходил в еще более опасное место. Виннету пошел туда первым, но даже и он при его исключительной ловкости не смог сразу занять устойчивое положение на узком и круто уходящем вверх каменном уступе. Он замер и сделал нам знак также вести себя тихо. А когда повернул голову к нам, в глазах его появился характерный блеск. Он видел медведя! Хаммердал тем временем сумел-таки подползти к апачу. Виннету мягко положил свои руки на его плечи и осторожно повернул его, взглядом показывая, куда следует смотреть. Хаммердал резко побледнел. Теперь была моя очередь. И когда я взглянул туда, куда показывал Виннету, я понял: есть от чего побледнеть. Там, возле крутой горной стены, возлежал серый король гор. Это был редкий экземпляр, безусловно, заслуживающий этого почетного титула. Папаше Эфраиму было лет сорок, и это сказалось на состоянии его меха, но в остальном он был просто великолепен: какое тело, какая голова! А лапы! Я вдруг представил себя на месте самого огромного и сильного бизона и задал себе вопрос: а испугался бы я такого противника? И честно ответил: да просто до коленной дрожи! Сейчас этот медвежий Адонис 158 спал.

После того, как им полюбовались все, мы посовещались. Шурхэнд и Апаначка говорили. Хаммердал, как ни необычно это было для него, сдерживался. Виннету посмотрел на меня с таким выражением лица, которое я, наверное, никогда не забуду, и спросил:

— Мой брат Шеттерхэнд еще питает ко мне прежнее доверие?

Я кивнул. Мне было уже ясно, что именно он собирается делать.

— Ко мне самому, моей руке и моему ножу?

— Да.

— Он может доверить мне свою жизнь?

— Да.

Я не говорил об этом раньше, но с тех пор, как мы были вместе, сам Виннету доверял мне безгранично.

Итак, исповедь перед боем состоялась, и теперь мой друг был уже весь как сжатая пружина.

— Эти кусты спрячут меня, — тоном вождя сказал он. — Мой брат Шеттерхэнд идет со мной на медведя. Другие мои братья могут наблюдать за нами из укрытия. Сейчас Виннету и Олд Шеттерхэнд — как один человек, у нас одно тело, одна душа и жизнь тоже одна. Моя принадлежит ему, а его — мне.

— Но как именно вы хотите действовать? — озабоченно спросил Шурхэнд.

— Мы не будем делать ничего опасного, — ответил апач.

— А мне все-таки кажется, что вы подвергаете себя весьма серьезной опасности.

— Никакой, насколько я знаю моего Виннету, — сказал тогда я. — Я прошу вас исполнять послушно все, что он просит. А для начала примите, пожалуйста, у меня ружье.

— Что? Как это? Неужели вы хотите пойти на медведя, да еще такого матерого, безоружным?

— Нет, совсем безоружным я, конечно, не буду. У меня есть еще нож, кроме ружья, вот им я и воспользуюсь на этот раз.

Где наша не пропадала! Я почувствовал, как в крови моей уже вспыхнул и разгорается с каждой секундой все сильнее охотничий азарт. Должно быть, и Шурхэнд это понял, потому что больше он не задавал вопросов.

Итак, приближалась кульминация нашего предприятия по добыче третьей медвежьей шкуры. Шурхэнд, Апаначка и Хаммердал укрылись за камнями. Виннету взял свой нож в левую руку и лег под кустом. Оттуда он прошептал мне через несколько минут:

— Ветер — наш союзник. И если медведь меня учует, ты ударишь первым.

Меня била нервная дрожь. «Спокойно! — сказал я себе, — это пройдет, как всегда проходило. Страх, пошел вон!» И волнение в крови улеглось, я стал холодным, собранным, нацеленным только на то, что сказал мне вождь апачей. Взяв нож тоже в левую руку, я подошел к краю скалы. Медведь лежал теперь в другой позе. Видно, накануне он как следует наелся, и потому сон у него был очень крепкий. Даже жалко было его нарушать, но я взял камень и кинул его в серую громаду зверя. Медведь проснулся, приподнял голову… Маленькие глазки оглядели меня, и он, не потягиваясь, как это обычно делают его сородичи, резко встал, упругий, как тигр или пантера. Я отпрыгнул назад, в свое укрытие. Теперь ответный ход должен был сделать медведь. И если я споткнусь или упаду, я пропал.

Это вообще довольно сложная штука — выманить медведя на человека и при этом еще заставить его принять совершенно определенную стойку. Тем, кто видел медведя только в зоопарке или цирке, трудно представить себе, насколько проворен и ловок этот массивный зверь в своей естественной среде, впрочем, как и слон. Гризли шел на меня прямо и решительно. Когда я добежал до кустов, нас разделяло не более восьми шагов. Еще через мгновение мы оба оказались в кустах. Еще один шаг, и если я не заставлю его встать, он раздавит меня, как мышь. Огромные лапы этого чудовища я затрудняюсь с чем-нибудь сравнить. Разве что по силе их — с лапами льва.

Значит, или пан — или пропал. Я поднял руку. Виннету выскочил из-за кустов и стал с ножом в поднятой руке у медведя за спиной. Но гризли был занят только мною. В этот миг апач ударил, не очень резко, но точно, в промежуток между двумя ребрами, прямо в сердце зверя. Лезвие ножа вошло по самую рукоятку. И тут же Виннету выдернул его.

Чудовище, раскачиваясь, медленно повернулось и замахнулось лапами на Виннету. Он едва успел отпрыгнуть. Теперь его жизнь была в опасности больше, чем моя. И тогда я подскочил к медведю со спины, вонзил свой нож в него и отпрыгнул. Папаша Эфраим уже не раскачивался — стоял неподвижно, только головой вращал. Потянулись секунды — десять, тридцать, сорок… Наконец он рухнул как подкошенный и больше не пошевелился.

— Уфф! Это у тебя вышло славно! — сказал апач и пожал мою руку. — Он уже не встанет.

— Но я всего лишь помог тебе, — ответил я. — Сердце этого чудовища прячется в многослойном мешке. Нужна недюжинная сила, чтобы пробить его ножом. Это можешь сделать только ты.

Теперь медведь был всего лишь грудой мяса, никак не меньше десяти центнеров весом. И распространял такой запах, который способен отбить любой аппетит. Как правило, самым резким запахом в животном мире обладают представители кошачьих, но наш Папаша Эфраим, видимо, был исключением.

Подошли наши спутники. Они рассматривали распростертое тело медведя и при этом размышляли вслух о том, что было бы с нами, если бы наши ножи не попали точно в цель.

— Невероятно, — сказал Шурхэнд, — выйти с одним только ножом на это чудовище! Я не слабак и не трус, но я бы этого не сделал.

— Мой брат лукавит, — сказал Виннету. — Он сам знает, что острый нож и верная рука часто бывают надежнее пули. И потом: далеко не каждый медведь силен, как этот.

Апаначка ничего не сказал. Он только вытащил мой нож из тела медведя и при этом затратил столько сил, что голова его затряслась. Насколько я понял, это было в какой-то степени пантомимой: Апаначка хотел показать, как высоко оценивает он силу моего удара. Дик Хаммердал просто раздувался от гордости за нас. Осмотрев раны медведя, он сказал:

— Вот это да! Отверстия от обоих ударов совсем рядом друг к другу. Не понимаю только одного, как вы, ребята нашли это место, куда всадили свои ножи?

— Тут никакие приемы не помогут, — ответил я, — надеяться можно только на собственный глазомер, к тому же расстояние между ребрами медведя зависит от его размера, заранее это не выучишь, и кроме того, может ввести в заблуждение мех.

вернуться

158

Адонис — божество финикийско-сирийского происхождения. В античной Греции Адонис стал героем множества мифов. Согласно наиболее распространенной версии, это удивительной красоты юноша, в которого влюбилась богиня Афродита. Завидуя ей, другая богиня, Артемида, наслала на охотившегося любовника сестры разъяренного кабана, смертельно ранившего Адониса.