— Странно, правда? Мы не виделись с тобой столько времени, а говорить, в общем-то, и не о чем, — как всегда, Марья сказала вслух то, о чём говорить не стоило.
— Ну, почему же не о чем? — уже жалея о своих словах, тут же отозвался он и сразу ощутил, как, нарастая, усиливается странное чувство неловкости, причину которой объяснить было очень сложно. — Я рад тебя видеть, Марья. Нет, правда, рад!
Кирилл прислушался к собственному голосу и, без труда уловив фальшивые интонации, отчётливо осознал, что сквозь его усиленно приветливые лицемерные уверения Марья читает его мысли как открытую книгу. Неприятное ощущение, словно ты в закупоренной стеклянной банке, доступный для обозрения со всех сторон, заставило Кирилла внутренне сжаться, и, мгновенно теряя свои цвета, неповторимо прекрасные осенние сумерки превратились в обычный будничный вечер.
— Я тоже рада, Кирюша, — Марья бросила взгляд на мелкую рябь воды и провела кончиками пальцев по чугунным завиткам парапета. — Наверное, хорошо, что мы встретились, только вот жалко, что мы стали с тобой совсем чужими.
— Ну, почему же чужими? Нас многое связывает и… — он замялся. — Знаешь что, Маш, расскажи-ка ты мне лучше про Озерки.
— Да, конечно… про Озерки… — густые пшеничные ресницы Марьи виновато моргнули. — У нас почти всё по-старому, только вот разве что Федотвы уехали. После того, как Фёдора не стало, они в две недели собрали вещи, продали свой дом кому-то из Липок и съехали.
— Далеко?
— Не знаю, говорят, куда-то в Орловскую область, к родственникам, — пожала плечами она. — Дядя Евсей заколотил окошки крест-накрест, повесил на калитку замок, и всё. Они даже не стали ни с кем прощаться, просто взяли и уехали.
— Понятно… — вздохнув, Кирилл переложил портфель с документами в правую руку, а левую опустил в карман и, будто стараясь что-то найти, начал перебирать пальцами мелкие монеты и ключи. — Ну, а… сама-то ты как?
— Лучше всех, — Марья подняла на Кирилла свои огромные, серо-зелёные глаза и, видимо, хотела сказать что-то очень важное, но в последний момент передумала. — А ты как?
— У меня тоже в основном всё по-старому. Работаю под началом Артемия Николаевича, мотаюсь по командировкам, устаю очень. Любаша пока дома, с маленькой, в конце августа Аннушке уже исполнилось два. Минька через две недели вступает в комсомол, ему на сборе отряда первому из класса дали рекомендацию в райком, так что он у меня молодец.
— Как время быстро летит, вроде только-только вступал в октябрята, а уже — комсомолец.
— Чужие дети быстро растут, — не задумываясь, брякнул Кирилл и тут же почувствовал, как на него накатила холодная волна сожаления о допущенном промахе. — Ну, я хотел сказать…
— Я всё понимаю, ничего, ничего… — стараясь сгладить ситуацию, поспешно проговорила Марья, но от её нескладной торопливости неловкость только усилилась.
— Ты в Москве на один день или надолго? — ощущая себя не в своей тарелке, Кирилл попытался совершить окружной маневр и уйти от скользкой темы.
— У меня электричка через час с небольшим, так что можешь не переминаться с ноги на ногу, я тебя надолго не задержу, — с привычной прямотой проговорила Марья, и её губы опять виновато выгнулись.
— Машунь, ну о чём ты говоришь?
— Я пошутила, Кирюш.
Наверное, для обоих было бы легче просто разойтись в стороны, но, не зная, чем окончить тягостный и для того и для другого разговор, двое взрослых людей стояли у чугунного парапета, словно прикованные к нему неподъёмными цепями, и, выжимая из себя по капле пустые, ненужные слова, натянуто улыбались друг другу.
— Значит, скоро уезжаешь?
— Да, скоро.
— Что ж, счастливой дороги.
— Спасибо.
— Ну, я пойду? — ощущая, что повисшее между ними тягостное молчание буквально давит ему на плечи, Кирилл вскинул руку и, приподняв рукав плаща, бросил взгляд на часы.
— Конечно, — словно извиняясь за все свои былые и будущие промахи, Марья снова растянула губы в виноватой улыбке. — Если хочешь, я сегодня же, прямо с автобуса, зайду к Любиным родителям и передам им от вас привет.
— Не стоит. Хотя… как хочешь, — коротко мотнув головой, Кирилл заставил себя улыбнуться. — Рад был с тобой увидеться, Машенька.
Стараясь не выдать своего нетерпения, он нарочно медленно повернулся и зашагал в сторону дома. Ощущая спиной взгляд Марьи, он несколько раз порывался обернуться и, как полагается, помахать на прощание рукой, но не мог. Наконец, когда пора уже было сворачивать во внутренний двор, Кирилл заставил себя развернуться, но на том месте, где ещё минуту назад стояла Марья, уже никого не было. Растворясь в слепых московских сумерках, Марья неслышно ушла из его жизни, предоставляя ему идти своей дорогой, а Кирилл так и не смог для себя решить, рад он этому или нет.