Выбрать главу

— С того нашего разговора, — спрашиваю я, — бабушка оставалась с тобой сидеть?

Роишка лижет арбузный лед, который я ему купил, и мотает головой.

— Если она еще раз меня запрёт, — спрашивает он, — ты ей больно сделаешь?

Я набираю в грудь воздуха. Больше всего на свете мне хочется сказать ему «да», но я не вправе рисковать. Если они подстроят так, что я не смогу с ним больше видеться, я умру.

— Больше всего на свете, — говорю я, — больше всего на свете я хочу сделать ей больно. Побить ее даже сильнее, чем до слез. Не только бабушку — любого, кто тебе плохо сделает.

— Как девочке в парке «Снежок»? — спрашивает он, блестя глазами.

— Как девочке в парке «Снежок», — киваю я. — Но мама не любит, когда папа дерется, и если я побью бабушку или кого-нибудь еще, мне не разрешат приходить играть с тобой. Делать все, что мы вместе делаем. Понимаешь?

Роишка не отвечает. Лед капает ему на штанишки. Он специально так делает, ждет, когда я вмешаюсь. Но я не вмешиваюсь.

— Мне неприятно одному в комнате, — говорит он после долгого молчания.

— Знаю, — говорю я. — Но я не могу это прекратить. Только ты сам. И я хочу научить тебя как.

Я объясняю Роишке, что именно надо сделать, если старуха его запрет. Какой частью головы ему надо стукнуться об стену, чтобы остался след, но при этом не было настоящего вреда.

— А больно будет? — спрашивает он, и я говорю, что да.

Я ему в жизни не совру, я не Шани. Мы, когда еще были вместе, пошли в детскую поликлинику на прививки. Всю дорогу она морочила ему голову про укусы пчелок и про подарки, пока я не прервал ее посреди фразы и не сказал, что там будет женщина с иголкой, которая сделает Роишке больно, но выбора нет, надо — значит, надо. И Роишка, которому еле-еле исполнилось два, посмотрел на меня умным таким, все понимающим взглядом. Когда мы вошли в кабинет, он весь сжался, но не сопротивлялся и не пытался убежать. Вел себя как маленький мужчина.

Мы с ним еще раз проходимся по всему. Что2 надо потом сказать Шани. Как он рассердил бабушку и как она с силой толкнула его в стену. Как он ударился.

— И будет больно? — снова спрашивает он в конце.

— Будет больно, — говорю я. — Один раз. Но после этого она больше ни разу не запрёт тебя одного в комнате.

Теперь Роишка молчит. Он думает. Лед закончился. Он облизывает палочку.

— А мама не скажет, что я выдумываю? — спрашивает он.

— Если на голове будет достаточно большой след, — говорю я и глажу его лоб, — то не скажет.

После этого мы еще раз заводим машину на стоянку. Роишка рулит, а я жму на газ и на тормоз. Команда. Я учу Роишку бибикать, его это приводит в экстаз. Он бибикает, бибикает, бибикает, пока не приходит охранник и не просит прекратить. Какой-то старый араб. Я его знаю.

— Брось, — прерываю я его и протягиваю двадцатку. — Ребенок поиграет немножко, кому это мешает? Еще пара минут, и мы поедем.

Араб ничего не говорит, берет купюру и направляется обратно к будке.

— Чего он хотел? — спрашивает Роишка.

— Ничего, — говорю я. — Просто он не понял, откуда шум.

— Мне можно теперь еще раз бибикнуть? — Он смотрит на меня своими огромными карими глазами.

— Конечно, можно, лапочка, — целую его я. — Даже не раз. Сто раз. Сколько хочешь раз.

Пудинг

От этой истории с Авишаем Авуди у нас у всех, на мой взгляд, должен прозвенеть в голове тревожный звоночек. Нормальный, в сущности, человек, обыкновенный, нефть не пьет, стекло не ест. И вот в один прекрасный день к нему в дверь стучат двое, вытаскивают его на лестницу, запихивают в какой-то пикап и отвозят домой к родителям.

— Вы кто? — спрашивает их напуганный Авишай. — Что вам надо?

— Это неправильный вопрос, — говорит водитель, а тот, который сидит рядом с ним, кивает. — Правильный вопрос — кто ты и что надо тебе?

И оба смеются, как будто анекдот рассказали.

— Я Авишай Авуди, — говорит Авишай, пытаясь звучать угрожающе. — И я хочу говорить с вашим начальством, слышите?

Эти двое как раз паркуют пикап во дворе дома, где живут родители Авишая, и оборачиваются. Авишай уверен, что они собираются его бить и что ничего подобного он не заслужил. Ну вот реально — не заслужил.

— Вляпались вы, — говорит он, когда они вытаскивают его из пикапа, и одновременно пытается прикрыть руками лицо. — Вы даже не представляете себе, как вляпались.

Но вся штука в том, что они вообще его не бьют. Сквозь пальцы Авишаю плохо видно, что они там делают, но чувствовать-то он все чувствует. А чувствует он, что его раздевают — не в эротическом смысле, а очень, что ли, корректно, — а когда заканчивают одевать по новой, вешают ему на спину какой-то тяжелый рюкзак и говорят:

полную версию книги