Экономическое общество решило объявить конкурс на лучшее сочинение на тему: «Что полезнее для общества: чтоб крестьянин имел в собственности землю или токмо движимое имение, и сколь далеко его права на то или другое имение простираться должны?»6.
Не следует забывать, что дело происходило в либеральную пору екатерининского царствования: 1767 год, Когда предполагалось подвести итог упомянутого конкурса, был годом собрания «депутатов всех сословий» (ни к чему, как известно, не приведшего). Шло следствие по делу кровавой барыни Салтычихи, которая своими злодействами над крепостными людьми ужаснула XVIII столетие. Существует предположение, что именно дело Салтычихи и послужило одним из поводов предложить Экономическому обществу публично обсудить вопрос о крепостном праве в России7.
Премию (сто червонцев) и золотую медаль получил Беарде Де Лабей, член Дижонской академии. Сочинение Де Лабея было представлено под девизом «В пользу свободы вопиют все права, но есть мера всему». Обрисовав ужасы рабства и блага свободы, автор сделал вполне благонамеренный вывод: «Должно приуготовить рабов к принятию вольности прежде, нежели будет им дана какая собственность»8
Аргументация Дашковой в полемике с Дидро напоминает, увы, «делабейевскую», т.е. официозную в ту пору, точку зрения. И все же не сводится к ней. В словах Дашковой о «звеньях, приковывающих» звучат убежденность в необходимости либерализации жизни общества и недвусмысленные намеки па необходимость ограничения власти самодержавия.
Убежденность в преимуществах конституционной монархии никогда не покидала Дашкову, составляла одну из «констант» ее мировосприятия. Потому не столь уж существенно, высказала ли она свою точку зрения во время встречи с Дидро, за три года до начала Крестьянской войны 1773...1775 гг. в России, или привнесла ее задним числом в свои воспоминания. Важней другое: между Дашковой и Дидро шел спор, выявивший чрезвычайно существенные расхождения касательно «рабства дикого», крепостного права. Долгие годы суждено было отношению к этому вопросу служить водоразделом, отделявшим подлинную революционность от разных вариантов либерализма.
Сцена спора с Дидро в «Записках» Дашковой завершается ее победой. «Боюсь, что я не сумею ясно выразить свою мысль, но я много думала над этим, – продолжает Дашкова, – и мне представляется слепорожденный, которого поместили на вершину крутой скалы, окруженной со всех сторон глубокой пропастью; лишенный зрения, он не знал опасностей своего положения: и беспечно ел, спал спокойно, слушал пение птиц и иногда сам пел вместе с ними. Приходит злосчастный глазной врач и возвращает ему зрение, не имея, однако, возможности вывести его из его ужасного положения. И вот наш бедняк прозрел, но он страшно несчастен; не спит, не есть и не поет больше; его пугают окружающая пропасть и доселе неведомые ему волны; в конце концов он умирает в цвете лет от страха и отчаяния.
Дидро вскочил при этих словах со своего стула будто подброшенный невидимой пружиной. Он заходил по комнате большими шагами и, сердито плюнув на землю, воскликнул:
– Какая вы удивительная женщина! Вы переворачиваете вверх дном идеи, которые я питал и которыми дорожил целых двадцать лет!..»
Пожалуй, эта сцена делает больше чести литературному мастерству, чем искренности, а может быть, памяти?
Екатерина Романовна писала свои воспоминания более чем через 35 лет после того дня, когда мог состояться этот разговор, столь сомнительный в своем финале. Дидро уже не было на свете. Давно канули в Лету либеральные публичные обсуждения проблем крепостничества. Зато хорошо были памятны Пугачев и якобинский 1793 год.
Верила ли Дашкова, описывая давние споры, в то, что действительно переубедила тогда философа? Скорее – хотела верить. У нее было немало возможностей почувствовать, что взгляды Дидро на крепостное право оставались неизменными, более того, укрепились под влиянием его русских впечатлений.
Дидро писал в 1784 г., вернувшись из России: «Чтобы воспрепятствовать злоупотреблениям рабством и предотвратить проистекающие от него опасности, нет иного средства, как отменить само рабство и управлять лишь свободными людьми. Эту меру трудно провести в стране, где нельзя дать почувствовать господам злые стороны рабства, а рабам – преимущества свободы, настолько одни деспотичны, а другие унижены»9.
Страницы «Записок», на которых Дашкова излагает свои разговоры с Дидро о крепостничестве, привлекали к себе особое внимание Пушкина – об этом не однажды писали исследователи творчества поэта.
«Как справедливо отметил Ю.Г. Оксман, споры Дашковой с Дидро на острые социальные и политические темы не прошли мимо сознания Пушкина, автора «Капитанской дочки» и «Истории Пугачева». Ведь эти споры касались важнейших проблем русского общественного развития, и во времена Пушкина они были не менее актуальны, чем за три года до Пугачевского восстания, когда в Париже французский философ и русская княгиня пылко опровергали друг друга», – пишет М.И. Гиллельсон в работе «Пушкин и «Записки» Дашковой»10.
Должно быть, расхождение во взглядах на отношениях Дашковой и Дидро не отразилось. Дидро продолжал считать Дашкову человеком, серьезно интересующимся вопросами общественной жизни, о чем свидетельствуют хотя бы письма к ней той же зимой в Прованс. В одном из них, в рассказе об изгнании иезуитов и первых столкновениях королевской власти с парламентом*, чувствуется уже приближение во Франции великой грозы.
* Речь идет, очевидно, о так называемом перевороте Мопу; канцлер де Мопу, чтобы сломить сопротивление парижского парламента (парламенты – судебные органы в предреволюционной Франции), в ночь на 20 января 1771 г, арестовал многих его членов.
Дидро писал: «...Это происшествие возбудило взрыв между всеми членами государства. Принцы сердятся, другие трибуналы сердятся. Умы волнуются, и волнение распространяется; принципы свободы и независимости, прежде доступные только немногим мыслящим головам, теперь переходят в массу и открыто исповедуются... У каждого века есть свой отличительный дух. Дух нашего времени – дух свободы. Первый поход против суеверия был жестокий и запальчивый. Когда же люди осмелились один раз пойти против религиозного гнета, самого ужасного и самого почтенного, остановить их невозможно. Если один раз они гордо взглянули в лицо небесного величества, вероятно, скоро встанут и против земного... Мы дошли до кризиса, который окончится или рабством, или свободой...»11
Перечитывая эти страницы много лет спустя, Дашкова оценила их пророческий смысл. «По выражению чувств, возбужденных этим событием, и по предчувствию его неизбежных последствий письма Дидро были полны предсказанием будущей Французской революции»...
Сама Екатерина Романовна во Франции 70-х годов никаких примет Франции 90-х не увидела...
Однажды, проникнув в чужой карете в Версальский парк, она наблюдает в толпе любопытных за королевским обедом, отмечает отменный аппетит Людовика XV и всей царствующей фамилии и чуть было не выдает свое инкогнито возмущенным восклицанием по поводу какого-то нарушения одной из принцесс застольного «бонтона».