Выбрать главу

Он бесшумно открыл калитку, хотел крадучись пробраться по заметенному снегом крыльцу, тихо войти в сени, но едва ступил на промерзлую, скрипучую ступеньку, как за дверью раздался шепотный, изболевшийся голос Анисьи:

— Ну где ты пропадаешь, Егор?.. Господи!.. Уж не знала, что и думать…

Она помогла ему раздеться в темноте избы, принимая шапку, полушубок, стягивая с ног валенки, а сама продолжала говорить, не столько укоряя его, сколько желая поделиться тем, как она переволновалась, ожидая его.

— Слышу, будто Серый заржал, а тебя все нет и нет…

Чего в башку только не лезет…

— Как малый ребенок, право слово, — радуясь голосу жены, прикосновению ее рук, теплу, вступающему в тело, тихо отвечал Егор. — Да что со мной может стрястись?

— А помнишь, как в прошлом годе мужики из Новых Выселок заблудились в буран? Нашли их, когда снег уже стаял…

— Ты мне, гляди, ребятишек не застращай! А то доведешь до трясучки — будут всего на свете бояться…

— Да что я, глупая, что ли? Я им сроду и виду не подаю, хоть у самой на душе кошки скребут…

Жена ие спрашивала пока ни о чем, точно догадывалась, что ему и без того тяжело, щадила его, а Егор, чтобы отдалить неприятную минуту, придумывал одно за другим то просил засветить огонь, хотя Анисья и без него знала, что он не будет есть в темноте, то решил сменить пропотевшую рубаху, и ей пришлось открывать сундук и рыться в белье, то захотел выпить с мороза рюмку водки, и жена с готовностью полезла в подпол за грибками. Впрочем, он мог бы и не просить ее ни о чем, Анисья и так улавливала его желания, и не успевал Егор подумать, а она уже в точности ведала, что ему нужно, ровно кто ей шепнул в то же мгновение на ушко.

Мягко ступая по бахромчатым домотканым половикам, она ходила босиком по избе, под просторной исподней рубахой гнулось ее сильное, полное тело с налитой, еще не опавшей грудью, текли по спине темно-русые распущенные косы.

Сидя на лавке, разомлев от усталости и нежности, Егор следил за проворными движениями жены и думал о том, как с годами менялось и зрело его чувство к Анисье. Женившись, он пе сразу расстался с холостяцкими повадками — ходил по деревне с парнями, возвращался домой когда вздумается, нисколько ие заботясь о том, хорошо ли ей с ним, счастлива ли она. Раз не жалуется, не шумит — значит, все идет как положено, как у людей. Просто смирная ему попалась баба, с такой легче жить. Однако пошли дети, и Егор сам собой отвалился от дружков и приятелей, стал заботиться об Анисье, спрашивать, о чем она думает, и чем сильнее давили их нужда и всякие нехватки, тем бережнее относился он к жене. Строго-настрого запретил ей хвататься за непосильную неженскую работу, сам начал таскать воду из колодца, хотя в то время не только мужики, но и бабы считали эту обязанность зазорной для мужчины. Но люди свыкаются со всем, и скоро не один уже Егор качался под гнутым коромыслом, вышагивая ровным пружинистым шагом, чтобы не выплескивалась вода из ведер.

Война смешала все, и, лежа в сыром окопе или слушая, как рвутся снаряды над бревенчатыми накатами землянки, Егор томился думами об Анисье — как-то ей там приходится, хватит ли силенок вынести все? Пока он воевал, сыновья-одногодки возмужали, были призваны в армию, а через год Анисья голосила на всю деревню, рвала волосы, билась в беспамятстве на полу избы. От Егора долго скрывали черную весть, она настигла и ударила его уже под Берлином, когда неудержимо катился последний вал войны…

После его возвращения в Черемшанку жизнь не полегчала, как ожидали, родился Мишка, и не звонкие ли голоса детей помогали ему и Анисье справляться и с тяжкими думами, и с неубывающей нуждой? Анисья вставала чуть свет и, накормив Егора и ребятишек, положив за пазуху кусок хлеба и несколько картошек, уходила в поле, работала там дотемна, чтобы получить в конце года, при расчете, триста граммов зерна на трудодень. За то, что гнулась до ряби в глазах, до липкого пота, до боли в пояснице целый день, получала такой же кусок черного хлеба, что хранился у нее за пазухой. Но Анисья сроду не имела привычки жаловаться, являлась к вечеру без сил, готовила наскоро ужин и уже не помнила, как добиралась до кровати. А утром раным-рано она снова была на ногах, снова брела в поле. Когда выдавалась свободная минута, она, прибираясь в избе, даже напевала что-то вполголоса. Егор дивился ее неунывному нраву и думал, что, не будь рядом с ним Анисьи, неизвестно, как сложилась бы вся его жизнь, — мог бы спиться и угодить за решетку за свой злой язык и, конечно, не уберег бы душу от покорности и безверья…

Иногда Егора охватывала неизведапная прежде щемящая жалость к жене. Она возникла вдруг, когда, воротясь однажды из дальней поездки, он пристально взглянул на Анисью точно после долгой разлуки, и сердце его сжалось: жена старела. От уголков губ легли к подбородку резкие морщины, усталые глаза были воспалены, в волосах инели седые пряди…