— А что творится в Черемшаыке, ты об этом не хочешь думать? — Константин говорил резко и грубо, уже не в силах сдержать своего раздражепия. — Твоя совесть в эти минуты мирно похрапывает?
— Постой! Может быть, мы что-то не понимаем с тобой?.. Согласен, я, возможно, в чем-то веду себя не так, но ты забываешь, кто стоит во главе этой кампании. Неужели Иван Фомич тоже слеп и ничего не понимает? Разве он хочет вреда своей области или, наконец, самому себе? Может быть, так нужно для пользы общего дела и мы с тобой не можем судить об этом, зная только то, что касается нас самих? Ведь сверху виднее!..
— Я не хочу обижать тебя, Вершинин, но мне стыдно за тебя! — Константин отступил на шаг и окинул насмешливым взглядом товарища. — Я только одно знаю — если я, коммунист, думаю иначе, чем Пробатов, и считаю, что он приносит сейчас вред людям, а не пользу, то и не имею права молчать, чем бы мне это ни грозило!.. И тебе не советую! Или ты рассчитываешь прожить за чужой спиной?
— Я к тебе со всей душой, а ты на меня смотришь как на врага. Ты просто озлоблен сейчас и отталкиваешь даже тех, кто желает тебе добра! — Вершинин вспыхнул, рывком одернул гимнастерку и строевым шагом пошел по коридору.
«Неужели я ошибся в нем? — глядя вслед, подумал Константин. — Еще совсем недавно он казался вполне приличным человеком. Ясно дело — профессии у него настоящей нет, в свое время ему не дали доучиться, выдвинули на руководящую работу. Убери его завтра из райкома, и он потеряет то значение в глазах людей, которое сегодня ему придают должность и работа. И чтобы не лишиться всего этого, он идет на сделку со своей совестью».
Бюро райкома проходило в парткабинете, и, войдя в украшенную красными транспарантами комнату, Константин вздрогнул, увидев сидевшего за отдельным столом Пробатова. Тот склонил седую голову над бумагами и даже не поднял, чтобы поздороваться. «Неужели ему не стыдно? Не прийти на похороны друга и готовить это заседание, чтобы наказать тех, кто был заодно с человеком, уже лежащим в земле…»
На бюро, видимо, пригласили и заведующих отделами, и инструкторов, и некоторых руководителей местных предприятий; присутствовали здесь и несколько работников обкома. Они сидели за маленькими узкими столиками, как Пробатов, члены бюро райкома заняли место за длинным столом президиума. Исключением среди них являлся Инверов, затесавшийся между Коровиным и Анохиным. Изредка поглаживая по привычке бритую голову, он скучающе и устало оглядывал всех входивших в парткабинет.
«Как в суде, — усмехнулся Константин. — Есть и присяжные, и судьи, и обвинитель… Нет только того, чей голос умолк навсегда и при ком они никогда бы не решились на такой шаг…»
Не успели они с Егором присесть, как поднялся Коровин, и Константин покраснел, увидев в его руках свое письмо к Пробатову.
«Что это они затеяли? — подумал он и тут же отвлекся, поймав быстрый, вороватый взгляд Лузгина, сидевшего поблизости. Из-за спины председателя вытянулся Шалимов, сбоку от него, обхватив руками голову, пригнулся к коленям Прохор Цапкин. — А этот зачем здесь? И вообще, для чего они собрали столько людей? Ведь Пробатов, получив мое письмо, должен был пригласить только меня! Меня одного!.. И поговорить, прежде чем выносить на обсуждение».
Коробин читал письмо Константина, но странно — каждое слово, каждая фраза, когда-то написанные им, казались в его чтении чужими. Он слушал и не верил своим ушам. То, что было его мукой, его болью, криком души, обесцветилось, голос Коробина словно придал им другой смысл, и теперь они звучали только дерзким вызовом всем, кто шел за Пробатовым и верил в его начинания.
«Что за ерунда!» — чуть не сказал вслух Константин, продолжая со все возраставшей тревогой и удивлением вслушиваться в бесстрастный, чеканный голос Коробина.
«Главное, будь спокоен, — сказал себе Константин. — Не давай им никаких козырей против себя». Он нашарил в кармане пиджака завалявшийся гвоздик и машинально начал выцарапывать на крышке столика: «Спокойно!» Но Егор толкнул его под руки, и Константин сконфуженно стал стирать ладонью белые, похожие на. трещинки буквы.
— Не желает ли товарищ Мажаров высказаться или, может быть, добавить что-то к тому, о чем он написал в письме, к первому секретарю обкома?
Константин покосился на не стертое до конца слово «спокойно», встал, теребя бородку, и ответил, что он не совсем понимает, в какой роли он присутствует на сегодняшнем бюро — то ли будет обсуждаться его письмо к товарищу Пробатову, то ли это письмо ставится ему в вину и начинается разбор его «персонального дела». Тогда не лучше ли сначала послушать, что скажут о нем коммунисты Черемшанки?