Перс был покорён. Встреча состоялась.
Через два дня тот же Перс привёз её в Булонский лес и оставил под деревом.
Попросив Кристину не отходить от дерева, чтобы в начинающихся сумерках её нашёл тот, о ком она просила, он скрылся за деревьями с коляской, в которой и привёз её. И единственным способом, которым Кристина могла бы уйти отсюда, были её собственные ноги. По каким приметам Призрак должен был отыскать именно это дерево, Кристина не представляла. Почему её оставили здесь?
На первый взгляд дерево ничем не отличалось от всех остальных, разве что вокруг него не было такой чащи. Ноги скользили в пожухлой траве. Подол платья быстро отсырел. Пытаясь найти место посуше, она обошла дерево, приблизилась и, повинуясь безотчётному желанию, прижалась щекой к необъятному стволу и услышала жизнь, засыпающую внутри огромного дерева. Это был дуб, вероятно один из последних оставшихся от большого леса Рувре, бывшего здесь когда-то. Она глубоко вздохнула, чувствуя тепло, проникающее в её сердце из сердцевины дерева. Могучее, простоявшее здесь невесть сколько лет, выстоявшее в схватке с ветрами и водами, не желающее покориться даже времени, дерево казалось воплощением силы, величия жизни и уверенности. Кристина стояла не шевелясь, опасаясь прервать безмолвную невидимую связь, установившуюся вдруг между нею и деревом. Так и увидел Кристину Эрик, впервые после шести месяцев разлуки…
Призрак пришёл. Даже не пришёл, а словно бы возник — просто в одном месте, в тени ветвей, сумерки стали плотнее и обрисовались контуры человеческой фигуры. Он появился внезапно, и Кристина едва сдержала испуганный вскрик. Эрик оказался в двух шагах от неё так стремительно, что она задохнулась, и не в силах подавить невольную дрожь - стояла молча, прижавшись спиной к спасителю стволу, не зная, что сказать.
И Эрик не спешил ей на помощь.
С первого взгляда в нём не произошло никаких перемен. Он был так же высок и строен. Привычный плащ до земли полностью скрывал фигуру и маскировал движения. В обманчивой глубине капюшона смутно белела маска. Сквозь её прорези сверкали жёлтые, совершенно кошачьи, глаза. Но вот они притушили свой блеск, словно яркий фонарь накрыли темным платком. Взгляд его скользнул по её лицу и направился в небо — серое, утонувшее в пелене облаков.
Наступала осень. Ночами шли дожди, а утром становилось знобко и часто лужи бывали замёрзшими. В последнее время он немного изменил свои привычки и выходил на прогулку не поздно вечером и ночью, а ранним-ранним утром, когда едва брезжил мутный рассвет и туман клоками повисал на крышах домов. Было холодно, но ему не привыкать. Он обнаружил, что и в это время его никто не увидит.Было очень волнительно и приятно наблюдать постепенно наступающее утро.
Дитя ночи давным-давно забывшее, что такое солнечный свет, вдруг полюбило раннее утро. Холодный и мутный, но это был всё-таки свет. Свеча, зажжённая в его душе, тлела и чадила. Он пытался спасти огарок, продлить жизнь слабому едва живому огоньку. Потеряв надежду, он все равно чего-то ждал. Умирая, призывая смерть всем своим усталым и истерзанным сердцем, он боялся уйти раньше, чем случится что-то… Он не знал что, но всё равно ждал, со старческим упрямством заставляя себя каждое утро вставать и идти, чтобы встретить новый день и вновь испытать разочарование. С каждым днём он проходил всё меньше и меньше и однажды, вероятно, совсем не вышел бы, если бы вчера днём его не отыскал Перс.
Услышав, что Кристина просит его о встрече, он в первую минуту хотел отказаться. Его сердце сгорело шесть месяцев назад, когда он сам отпустил её, и она ушла с тем, кого выбрала. Он смотрел ей в след, чувствуя, как в страшном негасимом огне корчится его душа, как сердце бьется и стонет в грудной клетке, охваченной пламенем, как оно пытается выскочить, покинуть ставшую ненужной невыносимо тяжёлую оболочку. Он чуть не опоздал скрыться от наводнивших подвалы жандармов, но это было лишь проявление инстинкта, а не желания. Желание жить он потерял, едва пещерный сумрак скрыл от него тонкую девичью фигурку.
Жандармы тогда никого не нашли — он не даром слыл искусником по части изобретений, «мастером люков». Маленькая султанша могла бы подтвердить это, цыгане из бродячего цирка могли бы много чего поведать, но ни с кем из них французские жандармы не были знакомы. Они не испытывали ненависти, только недовольство от того, что приходилось поздним вечером лезть и обыскивать какие-то подвалы в поисках то ли вора, то ли сбежавшего артиста, то ли ещё неведомо кого. Они просто пытались делать свою работу и делали это не очень тщательно. И его убежище осталось нераскрытым.
Он думал, что она далеко, что поезд «северного направления» сделал своё дело и доставил возлюбленных в край мечты, где она, наконец, перестанет бояться и мысли о «монстре» больше не будут беспокоить её.
Кристина любила, Эрик убедился в этом сам, заставив их поцеловаться перед собой. Он хладнокровно препарировал себя, чтобы не оставить в себе никаких иллюзий. Невероятным усилием воли он заставил себя досмотреть представление, в котором сам был автором и режиссёром, чтобы окончательно поставить крест на своих мечтах (или, может быть, вбить осиновый кол в них?). Он думал, что Кристина уже давно обладательница заветного обручального кольца, и старался гнать от себя мысли об этом.
И вот она здесь. Стоит и смотрит пристально, изучающе. Её взгляд огненной плетью проходит по его телу и Эрику хочется сжаться, чтобы стать поменьше, втянуть голову в плечи, чтобы она скорее отвернулась и, наконец, сказала — зачем он был ей нужен. Руки её скрывали перчатки, потому он не знал, красуется ли обручальное кольцо у неё на пальце, и терялся в догадках. Почему она молчит?
— Эрик! — внезапно окликнула она его так, словно он находился на другом краю земли. — Эрик, снимите маску, я хочу видеть Ваше лицо!
Эти слова ошеломили его. Меньше всего он хотел сейчас обнажать перед ней своё уродство. Зачем ей это нужно? Как-будто ей не хватило того, что уже сделано, словно мало того, что он и так уже фактически мёртв. Глухая обида вытянулась колючим кактусом и заставила его едва заметно сгорбиться. На её голос он не оглянулся, словно и не слышал.
— Эрик! — в голосе Кристины появились те пленительные ноты, которым он сам её обучил и сам не мог противостоять так же, как и она, когда таким тоном заговаривал он. Хрустальные переливы вызывали сладкую истому, сопротивление пропадало само собой:
— Эрик, Вы забыли, я уже видела Ваше лицо. Я хочу говорить с живым человеком, а не бездушной маской.
— Вы лучше других знаете, что я — не живой человек, — глухо ответил он. Молчать было попросту невозможно, да он и не хотел молчать.
Однако Кристина умела быть настойчивой, и у неё была власть над ним, всё ещё была. Она шагнула ближе и осторожно дотронулась до его плеча:
— Эрик, пожалуйста!
В глубине её глаз сияли звёзды. Однажды, спустившись с неба, вслед за знаниями, которые он ей дал, следом за музыкой, которую он ей подарил, звёзды поселились в её душе и осветили её взгляд, сделали его глубже и таинственней. И сейчас она смотрела своими глазами-звёздами, и Эрик понимал, что ещё не всё в нём умерло. Что следом за её голосом и глазами он невольно замечает лицо такое же нежное и свежее, как и раньше, словно никакие горести никогда не ложились страдальческими морщинами на него, никогда облака печали или тучи страданий не покрывали его ливнем слёз. Плащ почти не скрывает пленительную грациозную фигурку, лёгкую и воздушную, как летнее облако.