– Надеюсь, что никогда не увижу никого из этих господ. Они похожи на кассиров в банке.
Сестрам не понравилось его замечание. Мать смотрела прямо перед собой.
Однажды вечером, поднявшись в спальню, Томас обнаружил на кровати конверт, в котором лежал фирменный бланк страховой конторы Шпинеля: в понедельник ему надлежало явиться на службу, где круг его обязанностей будет определен. Вероятно, конверт оставила мать. И поскольку до означенного срока оставалось пять дней, он решил, что медлить, откладывая серьезный разговор, больше нельзя.
На следующий вечер, когда сестра отправилась по магазинам, а слуга повел Виктора в парк, он услышал, как мать играет Шопена. Собрав свои стихотворения и несколько прозаических отрывков, он спустился в гостиную и тихо присел в углу.
Закончив, Юлия встала с усталым видом.
– Нам нужна квартира побольше или приличный дом, – сказала она. – Здесь все так скученно.
– Мне нравится Мюнхен, – заметил Томас.
Она отвернулась к роялю, словно не расслышала, и принялась листать ноты. Томас подошел к ней и встал сзади.
– Это мои сочинения, – сказал Томас, – некоторые из них опубликованы. Я хочу посвятить свою жизнь литературному труду.
Его мать продолжала листать ноты.
– Большинство из них я читала, – сказала она.
– Я не знал.
– Генрих присылал их мне.
– Генрих? Он никогда об этом не упоминал.
– Возможно, это к лучшему.
– Что ты имеешь в виду?
– Генрих о них весьма невысокого мнения.
– Он писал мне, что восхищается некоторыми из них.
– Очень мило с его стороны. Мне он писал совершенно обратное. Я могу показать его письма.
– Он поддержал меня в моем намерении.
– Неужели?
– Мне найти его письма?
– Не думаю, что это необходимо, теперь у тебя есть работа. Ты приступаешь с понедельника.
– Я литератор, и я не желаю служить в конторе.
– Я могу прочесть тебе то, что он писал, чтобы ты опустился с небес на землю.
Юлия вышла их комнаты. Вернулась она со стопкой писем, села на диван и принялась перебирать конверты.
– Вот! Оба. В первом он описывает тебя как «юную любящую душу, раздираемую чувственностью». Во втором письме Генрих называет твои стихи «женоподобным сентиментальным рифмоплетством». Хотя мне понравились некоторые, поэтому я нахожу его суждение слишком строгим. Возможно, какие-то стихотворения и ему пришлись по душе. Когда я прочла эти письма, то решила, что пришло время определиться с твоим будущим.
– Меня не волнуют суждения Генриха, – сказал Томас. – Он не литературный критик.
– Нет, но его суждения подсказали мне решение.
Томас уставился в ковер.
– И мы связались с герром Шпинелем, который был добрым приятелем твоего отца. Некогда он возглавлял солидную страховую контору в Любеке. Ныне у него еще более уважаемая контора в Мюнхене. Это достойное место, и, если будешь стараться, карьера тебе обеспечена. Я не стала рассказывать герру Шпинелю о твоих школьных оценках. Он верит, что ты окажешься достойным сыном своего отца.
– Ты выделила Генриху содержание, – сказал Томас. – Ты оплатила публикацию его первой книги.
– Генрих всерьез занимается литературой. Его все хвалят.
– Я тоже намерен посвятить свою жизнь литературе.
– Я не советовала бы тебе продолжать твои литературные опыты. Из отчетов твоих учителей я знаю, что ты не способен ни на чем сосредоточиться. И я не стала бы делиться с тобой суждениями твоего брата по поводу твоих сочинений, если бы не желание тебя отрезвить. Служба в страховой конторе сделает тебя более уравновешенным. А теперь нам следует пойти к портному, чтобы сшить приличный пиджак, который впечатлит герра Шпинеля. Надо было сделать это сразу по приезде.
– Я не хочу служить в страховой конторе.
– Боюсь, что твои опекуны уже приняли решение и они не отступятся. Это моя вина. Я была с тобой недостаточно строга. Я не знала, что делать с твоими школьными оценками, поэтому пустила все на самотек. Но когда их увидели твои опекуны, они взяли дело в свои руки. Я могла бы воспротивиться, если бы не твои стихи.
Его мать пересекла маленькую гостиную и снова уселась за рояль. Он смотрел на ее изящную шею, узкие плечи, осиную талию. Юлии было всего сорок четыре. До сих пор она всегда была добра к нему и слишком поглощена иными заботами, чтобы толком в него всмотреться или испытать раздражение. Юлия говорила с ним тем официальным холодным тоном, который всегда осуждала в других. Она пыталась подражать его опекунам, его отцу. Вероятно, долго это настроение не продлится и скоро его мать снова станет собой, но в эту минуту Томас не видел возможности на нее повлиять. И он не мог смириться с тем, что Генрих, которому он доверился, предал его, что брат так цинично и грубо отозвался о его сочинениях.